Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

ТУЛУМ

Крепчает зной, глаза слезятся,
Но с каучуковым мячом
Древнейшей из цивилизаций
Все катастрофы нипочем.
И тверже всех, распознавая
Грядущей непогоди шум,
Из городов полдневных майя
Над рифом высится Тулум.
Стоит он на крутых утесах,
Поодаль от промозглых сельв,
Где смуглых дев гладковолосых
Прельщал гиперборейский эльф.
Его развалины священны
Для устремленных в океан
И стерегущих эти стены
Подслеповатых игуан.
Сплетаясь, пальмы и агавы
Чтут идола, который встарь
Ввел изуверские расправы
И судьбоносный календарь.
Обсидиановой пантерой
В расселине крадется ночь,
Свет гаснет, веруй иль не веруй,
Какую блажь ни напророчь.
А мы, обсыпанные мелом
Луны, крошащейся в перстах,
Дворцам дивимся омертвелым,
От бога метрах в пятистах.
Прозренье не размежевало
Добро и зло спустя века,
Надежды остается мало,
И на сердце скребет тоска.
Как будто звездные сполохи,
Царапающий острием,
Из доколумбовой эпохи
Подсчитывает астроном.

НОВОСТЬ

Нобель уроженец Занзибара
Получил, Абдулразак Гурна:
Говорят, что не лишен он дара,
Проза у него не так дурна.

"ПИСЬМА С ПОНТА"

Рог извитой и вещая трещотка
Молили о пощаде столько лет...
Гекзаметры я различал нечетко:
Сгущались тучи, запотел планшет.
Взывать к друзьям? Напоминать о боли,
Испытанной не ими? Что за блажь!
Куда уместней споры о бейсболе
За кружкой пива, августовский пляж.
К примеру, эта цаца в ломборджини:
Чем не сарматка гибкая в седле,
Мечтающая о мосластом джинне,
О разлюли-малине, крем-брюле?
Излей свою тоску родным пенатам,
В закрытый шкафчик возле очага:
Судьба стихов – патологоанатом,
Со скальпелем идущий на врага!
...А, впрочем, я вчитался. Эти пени
Меня обезоружили. Живых
Мертвящее гнетет оцепененье,
Но я, объятый радостью, затих.
Так безнадежно увядали лозы
Раскаянья... и вот – нектар богов
Их корни оросил! (Метаморфозы
Медийный не оценит острослов).
Не выклянчить пытался благостыню
У чопорного идола, отнюдь:
Он чашу мира поверял латынью
И жаждал свежей музыки глотнуть!
Раскаты грома становились гульче,
Овидий вкус наречия сберег,
Священное бродило vinum dulce
И завивалось усиками строк;
Слова отпочковались от эпистол,
И гроздья литер царственно цвели...
...Оглядывая Провиденс и Бристоль,
Покачивались яхты на мели.
А ветер дул, не различая галса,
Петроглиф на поверхности рябой
Мерещился. И гимн любви слагался,
И чайками жонглировал прибой.
Трюкачество разоблачать не стану,
Приверженность профессии храня:
Закат легко давался океану,
Как циркачу – глотание огня!
Бакланы, разлетаясь точно кегли,
Чуть гребень ударялся о скалу,
Восторженно трубили, что избегли
Злой участи. С торчками на молу
Попыхивал сморчок из растафари:
Он, судя по осанке, только что
От компаньона схлопотал по харе.
На этом и закроем шапито...
Ведь если так мы родину возвысим,
Как римскому изгою удалось,
То можно и не слать надрывных писем,
С единственной мы прожили не врозь!

СИБЕЛИУС

Центы клянча, бродили детройтцы,
К банкоматам сбежав из трущоб,
И рыдала от них церковь Троицы,
Тихо к сердцу прижав небоскрёб.
И мигал светофор – иллюстрация
К созреванию яблонь в саду...
Город-обморок, челюстью клацая,
Знал, что я своё счастье найду!
Мне хотелось от трешевых постеров,
Повенчавших хот-дог и дотком,
Перебраться на яшмовый остров,
Где бы пенились мёд с молоком.
Я мечтал о горах Пенсильвании,
О волнистом нырянии выдр,
О радушии ферм, где заранее
Забродивший откупорен сидр.
И о гулких расщелинах Поконо,
Где индейским жрецом испокон
Столько окон округлых наокано,
Словно зыришь из трюма времён.
Водопады, сравнимые с финскими,
И два трейлера – ах, лепота! –
На подножье заползшие сфинксами
Сторожить пирамиду хребта...
Мимолетная грёза, к себе ли Вас
Приглашу, или в гости набьюсь,
Колыбельною скрипкой Сибелиус
Оградит от постылых обуз!
Будет жаркое лето, я выволок
Из загашника цепкий гамак,
Будет посвист туннелей и иволог,
Шелест фоток, архивных бумаг.
Ваши бледные щёки в ладони я
Заключу – и растает тотчас
Одночастная эта симфония,
Что в походе так сблизила нас.

КАМЧАТКА

Когда чавыча плыла на нерест,
Урчали нерпы и грызли сеть,
Я был безбашен и фанаберист,
Казалось кайфом на всё глазеть.
Улов захапать не позволял им
Мужик в ботфортах, лупя веслом,
От пеплопада, за перевалом,
Тускнело небо часу в восьмом.
На ужин водка, икра из кадки,
Сигали в гейзер мы вчетвером,
Остря игриво, шурша в палатке,
Романс мурлыча перед костром.
И засыпал я потом в Нью-Йорке,
В борьбе с тоскою призвав покой,
Река Камчатка и рёв моторки,
Свеченье лавы над Ключевской.

МОРЕ И СУША

Море – это зыбь и нетвердь,
Чередуя рябь и гладь,
Лишь оно земную четверть
Может вечностью устлать.
Только в мечущихся водах
Откровенье нам дано,
И больного сердца продых
В гроте плещется хмельно.
Здесь, ракушку или камень
Плавя нежно, как свечу,
Волны стаям пеликаньим
Ткут волшебную парчу.
Нам из солнцевой красильни
Черпать утро и закат...
А на суше мы бессильны,
Книги древних подтвердят!

СОСТЯЗАЯСЬ С ГАЙАВАТОЙ

В одно из воскресений, прогуливаясь по аристократической Брэттл-стрит, я зашёл в дом-музей создателя знаменитой «Песни о Гайавате» и увидел среди прочих экспонатов книгу его старшего сына Чарльза Эпплтона Лонгфелло «Двадцать месяцев в Японии, 1871-1873». Чарльз прибыл в Японию в возрасте двадцати семи лет, 25 июня 1871 г., через три года после восстановления имперского правления. Первоначально он планировал остаться всего на несколько месяцев, но так увлекся этой диковинной страной, что вместо этого задержался на полтора года. Он сопровождал консула Соединенных Штатов в Японию на аудиенции у молодого императора Мэйдзи и в экспедициях через страну айнов на Хоккайдо и из Хакодате в Токио. Они были первыми американцами, которые прошли большую часть этого маршрута. Чарльз описывал эти и другие приключения в своих письмах домой и в дневниках. Его живые описания показывают, какое впечатление ранняя современная Япония произвела на во многом сочувствующего наблюдателя. Его труды оставались практически неизвестными в течение более чем столетия, хранясь вместе с другими семейными бумагами в доме Лонгфелло в Кембридже, штат Массачусетс. Они были отредактированы для этой книги, и отличное предисловие написано Кристин Уоллес Лэйдлоу. Фотографии, привезенные Чарльзом Лонгфелло, в том числе многие работы известного фотографа Феличе Беато, представляют собой ценную летопись Японии от Хоккайдо до Кюсю в этот критический момент истории. Эта книга включает в себя около 50 фотографий, многие из которых опубликованы здесь впервые.

В анкете по переписи населения, проводившейся в США в 1880 г., Чарльз указан как «путешественник», и это действительно было его основным занятием. Он родился в 1844 г. и был любимым первенцем Генри и Фанни Лонгфелло. Будучи маленьким ребенком, он очень интересовался тем, что происходит на Брэттл-стрит, и его мать заметила: «Он обещает быть человеком действия». С 18 лет он провел большую часть своей жизни, путешествуя в отдаленных местах. Они с братом Эрнестом ходили в школу мисс Дженнисон на углу Гарден-стрит и Мейсон-стрит, и оба любили рисовать. Его дневники из ранних путешествий включают рисунки, сделанные им для записи своих впечатлений. Всегда склонный к риску, Чарли потерял большой палец левой руки после несчастного случая с оружием в возрасте 11 лет. Семь лет спустя, в 1863 г., он сбежал, чтобы записаться рядовым в армию северян во время Гражданской войны, и в конечном итоге получил звание лейтенанта в кавалерийском полку. Чудесным образом он пережил схватку с малярией и сумел справиться со смертельным ранением в спину, которое он получил во время кампании в Вирджинии. После ранения врачи рекомендовали Чарли сменить обстановку, и он решил заняться яхтингом. Его путешествие в Англию в 1866 г. на яхте дяди «Алиса» установило новый рекорд трансатлантического перехода. Яхты и лодки останутся одной из страстей Чарли до конца его жизни. Оттуда он отправился в Париж, затем в Россию и обратно.

Большая семейная свита сопровождала брата Эрнеста в Европу во время его медового месяца в 1868-1869 гг.. Чарли вскоре потерял интерес к завершению большого тура с ними и принял приглашение поехать в Индию. Он оставался там в течение 15 месяцев, путешествуя по Северной Индии и Гималаям. Он вернулся домой через недавно открытый Суэцкий канал. Его индийский опыт задокументирован в некоторых из многих фотоальбомов, которые он собрал. В 1871 г. Чарли отправился в Азию, где ему предстояло провести самое долгое время за границей. Япония была особенно привлекательна для Чарли, и он жил в районе Токио почти два года, угощая друзей в перестроенном самурайском жилище и наслаждаясь местными развлечениями, такими как кабуки. Как я уже упомянул, он участвовал в исследовательской экспедиции по внутренним районам Хоккайдо и Хонсю, организованной американским консулом. Письма домой в Кембридж показывают, что Чарли совершил этот подвиг с выносливостью и мужеством, наряду с его вездесущим чувством юмора. Мебель, произведения искусства, фарфор, текстиль и книги, которые он отправил обратно на Брэттл-стрит, 105, были ранним вкладом в то, что впоследствии стало «японским увлечением» в Соединенных Штатах. Из Японии Чарли отправился в Китай, а также успел посетить Филиппины, Сингапур и Таиланд, прежде чем вернуться домой в 1874 г. С тех пор его путешествия стали короче и чередовались со многими плаваниями на яхте. В период с 1875 по 1891 гг. он посетил Кубу, Мексику, Шотландию, Ирландию, Канарские острова, Мадейру, Италию, Северную Африку, Турцию, Францию, Вест-Индию, Египет, Скандинавию, Испанию, Португалию, Уэльс, Колумбию, Австралию и несколько раз возвращался в Англию и Японию.

Хотя его дневники демонстрируют пренебрежение к обычной орфографии и пунктуации, они действительно свидетельствуют о глубоком интересе к обычаям и верованиям различных культур. В отличие от других джентльменов-путешественников своей эпохи, Чарли хотел не просто наблюдать за окружающим миром, но и прочувствовать его. Чарли вел холостяцкое существование, которое, возможно, было вдохновлено его дядей-перипатетиком Томасом Голдом Эпплтоном. Чарли никогда не строил резиденцию на унаследованном им участке Брэттл-стрит, как это делали его брат Эрнест и сестры Эдит и Анна Аллегра. У него была квартира на Бикон-Хилл в Бостоне, куда он возвращался между поездками. Последние месяцы своей жизни, перед смертью от пневмонии в 1893 г., он провел в доме на Брэттл-стрит со своей сестрой Элис. Он похоронен на семейном участке на кладбище Маунт-Оборн в Кембридже. Его беспокойная жизнь - не менее яркая поэма, чем легенда об индейском вожде Гайавате, изложенная в стихах его отцом, скучноватым и степенным профессором Гарварда.

2015 г.

ФИЛАТЕЛИСТ

В кляссерах наследие хранится
Всех племён, профессий и эпох,
Разъясняет каждая страница,
Кто хорош империям, кто плох.
Юнги, канониры и констебли,
Реверанс, аллюр, удар поддых,
Чайный домик обвивают стебли,
Скачет по степям табун гнедых.
Хоть порой почтовая карета
От баталий жарких отстаёт,
Мне зубцовка трогательна эта,
Негашеным - сто очков вперёд.
От фискальных, гербового сбора,
Дарвинизмом веет: чтоб холоп
Различал где фауна, где флора
В спальнях коронованных особ.
Мрамор стен и злато канделябров
С тяжестью великосветских чаш,
Из которых лишнего дерябнув,
На крови плясал не ваш, так наш.
Вот они - доспехи и чертоги,
Пиджачок из белой чесучи,
В позументах вице-полубоги,
В капюшонах ангел-палачи!
Пулей заменив стрелу амура,
Свой фетиш лелеет в кобуре
Нечисть, потакающая хмуро
Низменным страстишкам кабаре.
Серия за серией: певицы,
Бабочки, ученые мужи,
Космонавты, виды заграницы
И в родных полях колосья ржи.
Вплоть до конференции в Потсдаме,
Хоровод интрижек, что, ценим,
С оккупационными властями
Вёл марионеточный режим.
Юноши, зигующие браво,
Барышни, вздымающие грудь,
Ражих агитпроповцев орава
Из кинокартины «Светлый путь».
Повезло быть коллекционером,
Выдюжив блокаду, целину,
Перестройку, Брайтон-Бич, к манерам
Вовсе не стремящийся...
                                        «А ну, -
Спросит Кое-Кто, не дешевизне
Торгашей учивший и менял, -
Чем ты занимался в этой жизни?»
Я отвечу: «Марки собирал».

БЕДА

Изданий в Бостоне так мало,
Что просто не хватает слов.
Как жить, к примеру, без журнала
"Литературный Кишинёв"?!

СТЕНА ПЛАЧА

Святилище разрушено к беде
Народа Книги, сломленного горем,
Фундамент лишь белеет кое-где,
Служа благословению подспорьем.
Великий наш поэт бен Галеви,
Рыдая, заплатил большую цену,
Сам Иисус, твердивший о Любви,
Въезжая в город, видел эту Стену.
Доколе ж вам, о, Запад и Восток,
На пятачке сшибаться ради славы?
Пророчество услышьте между строк,
Смягчите ваши гибельные нравы!
Стенающий от родины вдали,
Оставьте, повторяю я упрямо,
Создателю и неба, и земли
Хотя бы это основанье Храма!