Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

ИСКУССТВО ЗВЕРЕЙ

Нас пышные рулады лирохвоста
И брачная чечётка райских птиц
Наглядно убеждают как непросто
С гастролями кутить в отеле «Риц».
Но страусы балет обогатили,
Востоку веер подарил павлин,
Наличие тотема в каждом стиле
Бесспорно и в жару, и среди льдин.

Восславь же фехтование оленей,
Которым вдохновлялся сам Дюма!
Из петушков и рыбок русский гений
Напрасно ли извлёк свои тома?
И всё ж необходимы перемены,
Лицо от гнева и стыда горит,
Когда полмира под пятой гиены,
А плоский павиан её журит...

Так изотопы в мамонтовых бивнях,
Состава почв свидетельства храня,
Ведут дневник его скитаний дивных,
Посмертный гимн трубит его броня
Походам дальним, и под микроскопом
Предшественник напутствует всем нам,
Чтоб засухам свирепым и потопам
Из страха мы не посвящали храм.

МЕЧТАТЕЛИ

Тропинками исстеганная пуща
Мечтателей не выведет из мглы,
И мрачная задумчивость присуща
Врожденному бесчувствию скалы.
Но тает снег, мерещится им лето,
И проступают корни на камнях,
Подобно жилам на плечах атлета,
Могучий совершающего взмах.
Сияние взметнувшегося диска
Приятно ослепляет двух бельчат,
И сойки бирюзовой близко-близко
Пророческие возгласы звучат.
Их юные скачки молниеносны,
Пушистые колеблются хвосты,
И вот уже хвалою плещут сосны
К подножию ребяческой мечты.

СКВОРЕЦ

Серые мокнут
Перья скворца.
Кажется, чокнут
Он слегонца.
Глаз его карий
Пышет огнем:
Точно викарий
В храме ночном.
Без покаянья
Скован полет,
Все мы на грани,
Горний народ!
Струи нещадно
Город секут,
Спрячься и ладно,
Нечего тут.
Сцапает ястреб,
Гром разразит,
Похоти, яств раб
Страхом накрыт.
Крестная сила
Всех не спасет.
Хворью скосило?
Сверзся с высот?
Смерть неужели
Вправду милей
Гнездышка, щели,
Гнилостных пней?
Нет же, храбрится:
Душу сберег...
Глупая птица,
Божий Пророк.

ВОПРЕКИ

В траву мы падаем любить,
Где сонно вспархивает птица
И зонтиком ажурным сныть
Стыдливо норовит прикрыться.
Там колорадский паразит,
Гримасу диссидента скорчив,
Соцобязательствам вредит
И листья режет, переборчив.
Но в дореформенных рублях
Нам платят прочную стипуху,
И грех не выложить: бабах! –
Её в четверг на бормотуху,
На пачку «Примы», ивасей
И хлеба тминного буханку,
Чтоб, вопреки отчизне всей,
Подъем прошляпить спозаранку.

НАДПИСЬ

Через дебри я в августе
Продираюсь проворно,
Застревает нога в кусте,
Вся в царапинах тёрна.
Дуновением Африки
Полдень плавит опушку,
И сомы в рукавах реки
Настигают друг дружку.
Представляю как инеем
Край холма убелится,
Ресторан, кондоминиум,
Рододендрон и птица.
Не смущает декабрь её,
Раскраснелась семейка,
На экране Ди Каприо,
А в духовке индейка.
Здесь и ёлки похожие,
Дети дуются в скрэббл...
Боже мой, как давно же я
В милой юности не был!
Как изгибы влекли меня
Загорелых лодыжек!
На перилах два имени,
Помню, лупою выжег.
Эту надпись давнишнюю
Соскребли уж лет сорок,
Новой паре под вишнею
Брезжит таинство зорек.
Но погасли огни витрин,
Вспышка лет не вернётся,
Запах родины выветрен
В кленоварне вермонтца.
И где пили испанцы ром,
Бронзовеет некстати
Ископаемым панцирем
Старый форт на закате.

БЛЕФ

По черепице ярко-рыжий кот,
Позевывая, движется: к роялю
С таким же равнодушием плывет
Лауреат бессменный за медалью.
Весь вечер верещавшие скворцы,
Ржаных коржей склевавшие полфунта,
Тревожно затаились, как стрельцы
В надвратной башне накануне бунта.
Что их объединяет? Страсть к игре!
Мечта Фортуну ухватить за перси!
Дымит, задумчив, шулер во дворе
Сигарой, привезенной из Нью-Джерси.
Хоть он не то что не продулся в дым,
Взял прикуп и домой примчал на «порше»,
Один, без Клары, за год стал седым,
И с каждым блефом партия всё горше.

СТАЯ

Хоть недешево встали
Тормозные колодки
И молотят педали
По осклизлой погодке,
Все же вертится бойко
Карусель кружевная,
И невестится сойка,
И блестит мостовая.

Изумляться ты волен
Щепетильности линий,
Перезвон колоколен
С человечьей пустыней
Не вселяет надежды
За обугленным краем,
И неясно ни где ж ты,
Ни куда мы взираем.

Ни семнадцатым веком
Проклейменные плиты,
Ни река с велотреком,
Чьи коленца размыты,
Ни бейсбольное поле,
Рядом с узкоколейкой,
Не избавят от боли
И не станут лазейкой.

Без отдушины горесть,
Оттого и над крышей
Сбавит горнюю скорость
Череда восьмистиший
И курлычет как стая,
Что в тумане зависла,
В смысле звук обретая,
Звук рождая из смысла.

Грозный лев позолочен,
Вздыблен конь серебристый,
Даже если не очень,
Постарайся и выстой,
Одиноко тебе здесь,
Да и муторно нам там,
Так смотри, не заездись,
Припаркуй за почтамтом.

ГРУЗИЯ

Лозою изогнут
Латунный кувшин.
Сверкая, не дрогнут
Кристаллы вершин.
Над кружевом сада
Расцвел абрикос,
И движется стадо
Пасущихся коз.
От храмовых свечек
Закат полыхнул.
Встревает кузнечик
В таинственный гул.
Срывается ястреб
В лиловую падь.
Резцом в алебастре б
Твой лик изваять!

АИСТ

Чтоб не холуйствовать за мизер
Глухой наследственной тоски,
Мой дед по матери, провизор,
Пошел в латышские стрелки.
Свернув башку белополякам,
Освоил прежнюю среду,
Снял домик рядом с Пастернаком
В тридцатом, кажется, году.
Аптекоуправленью грамот
И премий никаких не жаль,
При этом перемены грянут,
И вкус их горек как миндаль.
А, впрочем, разбираться поздно,
Кто был вредителем, кто нет,
Пакуй пилюли скрупулезно,
Жди девальвации монет.
От взвешиваний и до выдач
Проходят годы, ой-ёй-ёй!
Борис ли вправду Леонидыч
Соседствовал с его семьей?
Чью дочь похитили, Деметра,
Не разберет уже сам Зевс.
Нам вырыли в длину два метра,
Теперь мы глиняная взвесь.
Полна мистерий почва наша.
Души не чаял в тесте зять.
«Всегда будь с Томочкой, Аркаша!» -
Успел тот главное сказать...
Отец в кримпленовом костюме,
А мама носит крепдешин.
Обнова, купленная в ЦУМе,
Своеобразный крик души.
Свежо от элевсинских таинств,
В разгаре оттепель, и мне
Все снится этот белый аист
На старой даче в Ирпене.

ЗЕРЦАЛИН В АМЕРИКЕ. ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

"Самое время заменить идеал успеха идеалом служения".
(Альберт Эйнштейн)


За четверть века, что развал Совка
От краха сырьевого Паханата
Туманно отделяет, как река,
Скользящая по валунам куда-то,
Литература тоже разлилась,
Успела расползтись по белу свету:
Российского стиха густая вязь
Не канула ни в "МММ", ни в Лету.
От Кливленда до Буркина-Фасо -
Повсюду наши клаузулы с лязгом,
Нанизываясь обручем серсо,
Подзвякивают эмигрантским дрязгам.
От рифмы отступиться? Черта-с-два!
Не для того в прихожей убирались!
Хоть с похмелюги пухнет голова,
Бряцание на лире - uber alles!

Вот почему, к бессмертью воспарив
(Ты сам-то понимаешь что городишь?),
Мы выражали дерзкий свой порыв
В лирическом подвале Инны Родеж.
Хозяйка, харьковчанка, не была,
Конечно же, мадьяркой: к псевдониму
Прибегла, чтоб домашние дела
Немного скрасить. И покорчить приму.
Супруг ее, душевный толстячок,
Был Шкурваса приятелем: а этот,
Как молвил Пфуйский, раздуватель щек,
"Раскрепостил инверсионный метод"!
Не спрашивай что он имел в виду,
Читатель, не хочу по фене ботать.
Майк Пфуйский был столичный какаду,
Плативший славе выскочкину подать.
Но то, что он когда-то рос в Москве,
Дурачась в цирке на Цветном бульваре,
Застряло в простодушной голове,
Приятно льстя провинциальной паре.

С безрыбья ли я тусовался там,
В непроходимо-снобском их Бельмонте?
Меня приветив, строгая мадам
Велела мне прочесть... из Пиндемонти.
"Ах, Инна, - я промямлил, - не суюсь
Я в перевод, хватает доброхотов..." -
"Ну, что ж, тогда про Киевскую Русь
Сонет-другой, манеру отработав!"
(Супруг ее настаивал на том,
Что в логове "Бельмонтских декламаций"
Пииту должно завывать китом,
А не чеканить строфы как Гораций).
Я вышел к микрофону. И жасмин
В лицо пахнул: от Жанночки, норвежки.
"О, вещий мой Олег и иже с ним!.." -
Я начал. И сглотнули сладкоежки.
Привиделся ли киевский им торт,
Хрустящий, что сызмальства обожаем?
Но Пфуйский подошел ко мне: "Милорд,
Я восхищен!" - он каркнул попугаем.
У критика подмышкой, тут как тут,
Мне подхалимски улыбался Шкурвас,
Игривый программист (в Литинститут
Он не прошел, до абитуры скурвясь).
Для звучности он звался Додик-Дэйв:
Конечно же, еврей, но этой темы
Старался избегать, залегши в дрейф
По образцу всей питерской богемы.

Казалось бы, и дочки, и жена,
Но к Дэйву из Москвы Росинка Росси
Повадилась, роскошно сложена,
Не в рифму ассистировать, так в прозе.
Неужто влип, хотя за пятьдесят?
Да нет же, бизнесменова супруга
Имела на Рублевке дом и сад,
Повиливая бедрами упруго.
Зачем ей сдался робкий иудей,
Когда и жить с законным славянином
Престижно, так сказать, растя детей
И расставляя хлам по мезонинам?
И все ж таки для Шкурваса она,
Пиар-проекты странные затеяв,
Была готова сделать до хрена,
Как если бы любила иудеев...
"Пульс Родины" печатал интервью,
Где Додик-Дэйв, явление гламура,
Послушно рассуждал в чужом краю
О том, как всех роднит литература.
"Причина эмиграции? В Лито
Я хаживал, к маэстро Топорову.
Однажды в вестибюле сдал пальто,
Украли портмоне. Но это к слову".
Такое впечатленье, что "зиг хайль!"
Никто в его подъезде не горланил.
Ну, ладно, ты не Генис и не Вайль:
Но, может быть, Росинку кто-то нанял?..

Владелица тащила всех подряд
В свой подпол, где свирепствовали музы,
В паноптикум - вернее, в зоосад
Духовности: от квакши до медузы.
Старушки сочиняли буриме
Наперебой, подобно перепелкам.
А, может, поппури? Ведь Мериме
От Валери не отличали толком.
Позируя, как нервное дитя,
Всех байками про Староконстантинов
Аделька умиляла, свиристя
И рачьи зенки пристально надвинув.
Рукоплеща товарке, Женя Хрень
Мне застила нередко тучным задом
Подмостки. Я не слушал дребедень,
Но для чего, скажи, маячить рядом?
Потом еще, прошу заметить, шла,
Наушничала Шкурвасу и Родеж:
Мол, с нею негалантны... Ну, дела!
Не я - она трясла огузком вроде ж.

Блистал у них и некто Леопольд.
Талантливый, не спорю. Но мудила.
Тот за кордон утек не ради "польт",
Гебня его и вправду погнобила.
В Бельмонте же, от одиноких дев
Отбоя нет, обрел себя в исламе:
Со временем, порядком разжирев,
Петь дифирамбы принялся Обаме.
За Леопольдом вечно целый хвост
Поклонников жеманных и поклонниц,
Ярчайшую из местечковых звезд
Себе в Лауры выбрал вавилонец.
Но, с башней распростясь СССР,
Не досыта наелся: им возжаждан
Второй катастрофический пример,
Засчет судьбы американских граждан!

Мелькал там и плешивый зубодер.
Фамилия Ступак. Оплошность, каюсь!
Я сам через соцсети в этот хор
Сосватал Моню, чем посеял хаос.
Завистливый и злобный, он меня
Приревновал к жасминовой варяжке.
Теперь, свою доверчивость виня,
Осталось только тяпнуть из баклажки...
Ступак был знаменитость, не отнять.
Отскакивая от зубов, рассказцы
Из хроники бельмонтской шли в печать
И разлетались вмиг, готов поклясться!
Но на меня дантист и краевед
Клыки точил по-прежнему, что толку:
Такому счастья не было и нет,
Пока не клацнет челюстью о полку.

Еще был мною приведен туда
Замшельский, острослов из Кишинева.
Состряпать юмореску без труда
Из разного дерьма умеет Вова:
Заявится к кому-то в гости - глядь,
Всех разом перебил, свое долдоня...
Верняк такому палец предлагать,
Коль невтерпеж остаться без ладони.
Казалось бы, мы ладили. Он мне
Названивал, кряхтя о личной жизни.
Пусть лучше волки воют при луне,
Чем в ухе нашем копошатся слизни!
"Таисья вновь третирует меня,
Ее на танцах снял какой-то реднек.
Так тяжело, ведь сердце не броня...
Ах, кто мой утешитель и посредник?"
И тут же: "Знаешь, к Моне Ступаку
Был Гименей несправедлив недаром.
Похоже, он действительно "ку-ку".
Вчера болтаем, он: "Своим товаром
Нам не украсить оксфордский архив,
Ведь мы светила, согласись, не первой
Величины..." Я, хохот подавив:
"Ну почему? Ты, избранный Минервой
И Клио, как подсказывает вкус
Взыскательный, имеешь больше шансов".
Он трубкой - бряк. Обиделся, боюсь.
А, впрочем, я устал от этих мансов..."

В таком составе было суждено
Нам собираться. Литобъединений
Я повидал немало, где бревно
В своем глазу провозглашает гений
Орудием идущих на таран,
Штурмующих незыблемую крепость,
Дабы не смел укрывшийся тиран
Высокомерно подмечать нелепость.
Я помню Нимфск, Москву и Тель-Авив.
Сначала мы, паршивой власти в пику,
Куражились. Советский рухнул миф -
Мы мучеников причисляли к лику,
Серебрянный перепевая век
И стайками шныряя по посольствам.
В Израиле тщеславный имярек
Столкнулся с азиатским хлебосольством:
Но, страхом и отвагой сплочены,
Мы и в песках дышали ритмом общим.
А здесь? Кто мы такие для страны,
С которой незнакомы, хоть и ропщем?
Одни из нас ей чужды потому,
Что ксенофобским маются наследьем
И все вокруг ни сердцу, ни уму
("Никто не объяснил куда мы едем!") -
Тяжелый труд, профессию забудь,
По выходным бейсбол и кока-кола:
За океан проделали свой путь,
Мир повидав не дальше частокола;
Другие переняли внешний лоск,
Smalltalk и белозубые улыбки,
Бесполый политес вживили в мозг -
И на поверку принципы их зыбки:
"Во имя толерантности, вперед...
Долой расистов Хайфы и Ашдода...
Free Frankenstein..." - Заткнулся бы, урод,
Ты предаешь все три своих народа!

Надеюсь, я не должен объяснять:
И те, и эти истине помеха,
Одним из кабинетов тишь да гладь,
Другим резня мерещится из цеха.
Схоласту, что не нюхивал наркош
По негритянским да испанским гетто,
Любой серийный вурдалак пригож,
Усвоивший основы этикета.
А у водителей ночных такси
Иные аберрации возникли,
Про Шарля Азнавура их спроси:
Да это ж ваххабит на мотоцикле!
Вот почему я честно не пойму
(Возможно, и мои сужденья узки),
Зачем объединяться и кому
В Америке из пишущих по-русски?
Вы скажете, что творческий салон
Давно испытан временем, общенье
Необходимо всем, кто вовлечен
(Как заявил бы Пфуйский на арене)
В создание инверсионных схем,
Что так раскрепощают наши судьбы
И синтаксис души... Сейчас я ем,
А после не мешало отдохнуть бы.

Тем более, ведь я обрисовал
Наглядно наш лирический подвал.