Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

ВОПРОСЫ К ЗАЛУ

Как нам реорганизовать "Газпром" и с кем вы, мастера культуры? Почему вам не обидно за державу, которая может повторить, замочив в сортире и сделав обрезание специалистам? Да, она утонула. Но что делать и кто виноват? Кем вы были до 17-го года? Вы записались добровольцем? Бойцом невидимого фронта? Купили бублички? Приобрели облигации государственного займа? Вместо того чтоб обнулять итоги Второй мировой войны в свете крупнейшей геополитической катастрофы XX века, иноагенты, поураганив в лихие 90-е, шакалят у посольств и кошмарят отечественный бизнес. Всё выковыряли из носа и размазали по своим бумажкам! Их прислали подглядывать, а они подслушивают: пока раб на галерах жует сопли годами, получая от мертвого осла уши... Ведь известно, что болтун находка для шпиона, а хлеб всему голова. Сегодня вы играете джаз, низкопоклонствуя перед Западом: но пока Москва Третий Рим, Четвертому рейху не быть! Пораскиньте мозгой сами: если бы у бабушки были определенные половые признаки, она бы превратилась в какого-то белого карлика. Так куда ж вам плыть, если тьмы низких истин вам дороже упоение у бездны на краю?.. Да, вы - тройка, семерка, туз, умом вас не понять, аршином не измерить. Квартирный вопрос вас испортил и денег нет, но вы держитесь, никогда и ничего не просите. Поймите же: вас много, а мы одни, сарынь на кичку! Взвейтесь, соколы, орлами, ёханый бабай! Выше знамя социалистического соревнования, японский городовой! Догоним и перегоним кузькину мать! Православие, самодержавие, народность - вот три источника и три составных части марксизма. И унитаз с золотой каемочкой - это советская власть плюс электрификация всей страны. Вот почему красота спасет мир, пока все счастливые страны похожи друг на друга. И какой еще симметричный ответ вы рассчитывали услышать на пресс-конференции с человеческим лицом, в отдельно взятой под стражу, где рак на горе свистнет, когда корова в лесу сдохнет?..

ПИСЬМЕНА

Бриллиантовую пыль
Подносил визирь с улыбкой,
Драгоценнейшей присыпкой
Знаменуя щедрый стиль.
Было велено: «умри!» –
Не на гербовой бумаге –
В генуэзском банке скряге,
Острослову в Тюильри.
Обрекал их падишах
На мучительную гибель:
За урезанную прибыль,
За издевки на балах...
А теперь – без янычар
Обезлюдела столица,
Семицветно пузырится
Пена, посланная в дар.
Виноваты мы – но в чем?
Книгу древнюю листая,
Помоги, волна морская,
Заглянуть за окоем!
Мир отравлен целиком,
Стал он собственною тенью,
Ибо к саморазрушенью
Жаждой мщения влеком.
Смертоносный яд испит,
И ученый озадачен:
В этом эпосе утрачен
Водорослей алфавит.
И прибрежного песка
Письмена в часы отлива,
Скрученные прихотливо,
Неразгаданны пока.

ТРАГЕДИЯ В КОХАССЕТЕ

Вчера я посетил симпатичный прибрежный городок Кохассет, к югу от Бостона. Сначала я обратил внимание, что река под мостом, совершая крутой вираж, втекает в океан с большой скоростью. «Наверное, это как-то влияет на безопасность бухты», - подумал я. И оказался прав: потому что вслед за этим я заметил вдали маяк, торчащий прямо из воды. Местные объяснили мне, что он воздвигнут в память о потерпевших здесь кораблекрушение ирландцах, спасавшихся от захлестнувшего их страну Великого голода и надеявшихся причалить к заветному берегу, где их ждало бы благополучие и процветание.

Произошло это 7 октября 1849 года, на Хэллоуин: на палубе корабля вовсю шло празднование, сверкали цветные огоньки, взрослые в зловещих масках плясали, а дети привычно вымогали сладости. Вдруг поднялась ужасная буря. Капитан брига «Сент-Джон» Мартин Оливер приказал немедленно бросить якорь. Но железные крючья не достали до дна. Корабль бросило на скалу Грампус-рок, его корпус разорвало в клочья (теперь я знаю, почему соседний городок называется Hull - “корпус»). 99 человек погибло: и стар, и млад. Так, например, Патрик МакСуинни утонул, тщетно пытаясь спасти свою жену и девятерых детей. Лишь двадцати пассажирам (среди которых оказался и хорошо умевший плавать капитан) удалось добраться до берега.

Несколько дней спустя писатель Генри Дэвид Торо со своим другом поэтом Эллери Ченнингом посетил этот район. Он писал об опустошении, свидетелем которого стал, в июньском номере журнала "Патнэм" за 1855 год. В Бостоне он видел листовки с надписью: "Смерть! 145 человек лишились жизни в Кохассете!” (цифра оказалась завышенной из-за недостатка информации), и решил, что поедет посмотреть на трагические последствия. Торо увидел, что город все еще находится в состоянии замешательства, а волны от шторма все еще бьются о скалы. По дороге к месту крушения он заметил кладбище с "большой ямой, похожей на погреб, только что вырытой там" и увидел несколько фургонов, идущих от берега, нагруженных грубо сколоченными ящиками. На склоне холма у самой воды он увидел тела: "мраморные ноги и спутанные головы", окружавшие его с "широко открытыми и пристально смотрящими глазами". Считается, что из воды к этому времени было извлечено только 28 тел.

В память об этой страшной трагедии установлен не только маяк в бухте Кохассета (ему, кстати, около ста лет): в 1908 г., спустя 59 лет после кораблекрушения, местная религиозная община воздвигла на кладбище двадцатифутовый кельтский крест... Вообще, американцы традиционно очень чутко относятся к жизни и смерти своих сограждан. Это вам не шиитский Иран - где на демонстрации протеста могут запросто убить полторы тысячи человек, а потом ещё и угробить десятки невинных пассажиров авиалайнера, . Вот такую историю я узнал вчера и тут же решил вам поведать. В Бостоне в воскресенье было 18 градусов тепла, я видел купальщиков: и в специально утеплённых костюмах, и без. Люди умеют и должны пользоваться каждым шансом насладиться жизнью, которую даровал им Всемогущий Господь!

НЕПОЛНАЯ ТРАГЕДИЯ

Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что не вправе считать свою жизнь полностью трагической. Великолепные поэты, которых я знал, с которыми учился в Литинституте, на винокуровском семинаре, жили ещё тяжелей и покинули этот мир совсем молодыми. Моя первая жена Настя Харитонова, лирик чистой и беззаветной преданности всему, что связано с Россией, ее историей и культурой, ушла в тридцать семь лет, приняв это решение потому, что русская поэзия стремительно деградировала, превращаясь в синекуру для мафиозных, наглых и эксцентричных болтунов. Игорь Меламед, который, за пару лет до этого, пытался свести счёты с жизнью тем же путём, ужасно покалечился и много лет оставался неподвижен. Читая его строфы сегодня, я не перестаю восхищаться надмирной точностью интонаций. Это их роднило с Настей: классическая просодия, поистине недостижимая философская глубина, любовь к Блоку, Пушкину, Тютчеву... А Денис Новиков, скончавшийся под Новый год в Израиле от тяжелой зависимости? А удивительно светлая певунья Катя Яровая, которую в Нью-Йорке свела в могилу страшная болезнь? А бедный талантливый Манук Жажоян, сбитый насмерть машиной на Невском проспекте, когда он, приехав из Парижа, чтобы познакомиться с родителями невесты, попытался попутно заняться журналистским расследованием с политической подоплекой?.. Конечно же, моя литературная судьба в целом сложилась крайне неудачно: так и не найдя себя в Москве, я уехал сначала в Израиль, затем в Нью-Йорк, Бостон. Нигде уже и никогда я не чувствовал себя в однозначно профессиональной среде. Известно, что большинство эмигрантов пишет из-за чувства собственной ущербности, связанного с неполноценным знанием нового языка. Но, помимо этого, мне, увы, открылись и некоторые неприглядные свойства примитивного национализма, кучкования по принципу родства физиономий (которое, как выяснилось, свойственно абсолютно всем без исключения), а также стал ясен фактор материального «успеха» - основной критерий гениальности в среде нынешней эмиграции, совершенно разрушительный для поэзии, представляющий для неё угрозу гораздо большую, нежели преследования спецслужб при тоталитарном режиме. В общем, я все ещё жив, но большинство моих единомышленников, братьев по крови стиха, покинуло сей бренный мир. И, в отличие от них, я как поэт должным образом не прозвучу и после своей смерти, у меня нет иллюзий. В этом мире я никто, я для всех чужой, и все чужие мне, а мои стихи никто не вспомнит, поскольку они оказались никому не нужны. Трагедия ли этот стопроцентная? Думаю, нет: поскольку мне все же удалось прожить как минимум пятьдесят шесть лет, породить троих детей, кое-где попутешествовать... В общем, это трагедия, но неполная. А это стихотворение я написал лет, кажется, восемь назад.

СУДЬБА

Жалостью отнюдь не уязвляя,
Набивала щебнем короба
И пускала по миру презлая,
В чем-то справедливая судьба.
Но нигде никем ты не был принят –
Как пирог, заложенный в плиту,
Слово невостребованно стынет
И черствеет в пересохшем рту.
Битву за духовное влиянье
Выиграли шлюхи да шуты;
Ни в одном не состоявший клане,
Голоса вконец лишился ты.
Ангела-хранителя сместили,
Путеводную звезду сожгли...
Особняк в викторианском стиле
Театрально высится вдали.
Склеваны подобные изюму
Радости крупицы, и такой
Стелется, на подступах к безумью,
Сердца расточительный покой!

МЕРЗАВЕЦ СИНЕЛЬНИКОВ

Как вы знаете, я уже 25 лет не бываю в ЦДЛ. А когда-то я там сиживал ежедневно, был знаком практически со всеми (кроме откровенных нацистов: к ним как-то не тянуло). И вот, я там несколько раз общался с поэтом Михаилом Синельниковым. Это был еврей-полукровка, весьма пришибленного вида, родом из Киргизии. Несколько раз я наблюдал, как он извиняющимся тоном, картаво, мямлил кому-то: "Я полукговка..." - и делал многозначительную паузу. Вероятно, в надежде, что теперь-то его опубликуют ("я свой, я буржуинский!") Так он заигрывал с "черной сотней" тогда, так же заигрывает и до сих пор. Рейн публично, по телевизору, упрекнул его однажды: мол, Миша, если б ты не струсил и поучаствовал в "Метрополе", как тебе предлагали, был бы сегодня прославлен. И это правда! Синельников патологически труслив и осторожен. Но это не самый большой его грех. Владея среднеазиатскими языками, он решил разбогатеть. "Отец всех туркмен" кропал вирши, и Миша задумал издать их по-русски. За это восточный деспот посулил ему 30 сребреников. Татьяна Бек (которую я хорошо знал) осудила это его гнусное намерение - и Синельников, липкий подхалим и приживалка, ринулся звонить и угрожать слабой женщине. После чего Татьяна Бек покончила собой.

Отголоски этой истории дошли до меня в эмиграции. Я разыскал его в интернете и задал вопрос прямо: "Что произошло?" Я мысленно оставил ему лазейку: возможно, думал я, на него клевещут антисемиты... Но нет, сам Синельников отверг эту версию! Никогда в жизни я не стал бы публиковать чужое письмо. Однако речь идет об убийстве человека, беззащитной женщины, талантливого поэта. Сегодня Татьяну Бек знают и помнят во всем мире, Синельникова - ценят лишь наци и гебисты из недобитого совписа. Суд над Синельниковым продолжается. В этом своем последнем слове он разоблачил сам себя.

"Михаил, я давно не живу в Москве. Но я слышал историю о самоубийстве Тани, люди обвиняют вас. Скажите, что там произошло? Не было ли это провокацией цэдээловских штатных юдофобов?"

"Да, Григорий, мне повезло. Лет двенадцать назад я (и мои подельники - Рейн и Шкляревский) оказался объектом клеветнической пиар-компании. Это было болезненно и дорого стоило здоровью. Но вывело меня из тупика, в котором я пребывал...."Люблю я вас, богини пенья...." и т.д.

Татьяна было неумна и спесива. Предав своих друзей (Рейнов, считавших ее членом семьи) и убедившись, что не находит поддержки у общих друзей (всю инфраструктуру ее жизни создал Рейн), она, окончательно спившись, в отчаянии обзванивала страны и континенты и уверяла, что ей непрерывно звонят (на самом деле звонила она и натыкалась на нежелание с ней разговаривать), грозят и готовы убить. После семидневного запоя с добавлением таблеток и без какой-либо закуски ночью вышла в ванную и поскользнулась на мокром полу. При этом вновь сломилась зарастающая после перелома лодыжка. Медицинское заключение - смерть от болевого шока. Последовало отпевание (у очень строгого священника), что было бы невозможно при самоубийстве... Но суицидная версия была подхвачена нашими врагами и началась вторая, еще более мощная волна травли. Во всей истории произошло сложное сцепление политики, экономики, поисков желтогазетных сенсаций, литературной войны (скрытных врагов Бродского, которые взялись за Рейна, как за его живого представителя). Здесь и сложное переплетение мужеско-женских отношений (кто-то на ком-то не женился, кто-то, как я, бежал от чьих-то объятий и т.д.). Бунт климактеричек. Об этой стороне дела невозможно было упомянуть, отвечая. В общем произошло поголовное сведение личных счетов. Моя приятельница Лидия Борисовна Либединская сказала: "Если б я была в Москве, показала бы этой Таньке!" Но - мир праху! Оценивая случившееся, я понял, что, хотя сам повод к конфликту с определенной средой у меня был случаен, но сам конфликт не случаен. В тусовке я всегда был вражьей душой. И с облегчением вздохнул, расставшись с нею.

Причины всей проплаченной пиар-компании - распоряжение Березовского, которому тогда принадлежадла "Независька", отслеживать случаи сближения творческой интеллигенции с Кремлем (мы показались подходящими ввиду личной неприязни товарищей); желание Натальи Ивановой сесть на место Чупрынина и ревность к Рейну врагов Бродского, а также нежелание Чупрынина жениться на Виктории Шохиной (тогда зам. главного редактора НГ). Долго это излагать на фоне переплетения политики и экономики. Ожесточение, коснувшееся лично меня, связано с другой моей статьей - очень давней огромной (на три газетных страницы) рецензии на костровскую антологию поэзии ХХ века. Еврейская тема в этой истории не возникала".

ЖИМОЛОСТЬ

Так много дней в году
А в жизни лет так мало,
Что слов я не найду
Для броского финала.
Хотя и краткость фраз
Последнего абзаца
Уже ни в ком из нас
Не может отозваться.
Ведь мир уже не тот,
Разобран на цитаты,
Он медленно бредет
К бесчувствию утраты.
И черпает прикол
Из кладезя трагедий,
Где блекнет ореол
Чеканкою по меди.
Подсел на слезы мир,
И лишь вариативней
Стал модный сувенир
Из мамонтовых бивней.
С оттенками убийств
И войн полутонами
Знакомят нас гебист
И настоятель в храме.
Фанатик на ножах
Свое играет скерцо,
Зачем зверюге прах
Святого иноверца?
Зачем нужны тома,
Где жимолость воспета,
Когда и смерть сама
Не воскресит поэта?

К МЕНАХЕМУ

Ты шепчешь, Менахем,
С высокою скорбью
Про Ерушалаим.
Пакуй его махом
В помятую торбу,
И дальше шагаем!

Все стены и башни
Гармошкою сложим,
Скатаем как свиток,
С усмешкой всегдашней
На торжище Б-жьем
Средь казней и пыток!

На диво подобен
Тфилин телефону,
Согласные те же.
Трезвонь меж колдобин
Судьбе и Закону
В ночное безбрежье!

Вращеньем ли диска,
Витками ли кожи
Упругой воловьей,
Избегнешь ты риска,
Пройдешь бездорожье,
Спасешься от крови!

В Европе теракты,
В России аресты,
В Нью-Йорке скандалы.
Прибыток и так ты
С Христовой невесты
Имеешь немалый.

Барыш с Ватикана,
Еще лютеране,
Да плюс Византия.
Не правда ли, странно,
Как ловко заране
Освистан Мессия?

Ты глянь, как евреи
Все нити вначале
Сплели воедино:
Куда к ним добрее
Язычники стали
С печалью за Сына!

Гораздо к ним чутче
Понтифик и герцог,
Балуют аида,
Ацтеки и чукчи
Не тронули сердца
Псалмами Давида!

То Экклезиаста,
То Книгу Иова
Подсунут умело.
Помноженный на сто,
Гешефт их от Слова
Расцвел как омела.

Везде дивиденды
Извлечь удавалось
Пройдохам курчавым.
Чай, эллин легенды
Фривольной про фаллос
Не впарит раззявам!

Хоть есть у них этос,
И мудрость Сократа,
Искусство, наука:
Да вечности нету-с,
Бессмертье пархато,
Такая, брат, штука...

Никак ты заплакал?
Бежал от погрома,
Корсарам доверясь,
Посаженный на кол,
Лишившийся дома,
Сожженный за ересь?

Ответь откровенно,
А чем Иисуса
Милее Мухаммед?
Не сажа, так пена,
И дело лишь вкуса
Кто переупрямит.

Небось, в Исфахане
Резня-то не лучше,
Чем где-то в Варшаве,
Обкуренной пьяни
Представится случай
Иль трезвой ораве.

Убили Пророка.
И кто бы ты думал?
Опять иудеи!
Все та же морока,
И паства ли, умма ль,
Все те же идеи.

Пожар, наводненье,
Челну все едино,
Спроси у имама:
Встаешь на колени
И блей как скотина,
Такая макама.

Такая, брат, фуга.
Подумай, и надо ль
Нам спорить, Менахем?
Возлюбим друг друга,
А всю эту падаль -
Да ну их к монахам!

Да ну их к корсарам,
Имамам и папам,
Орлам, попугаям,
К ханжам сухопарым,
К чертям криволапым,
Менахем, лехаим!

МУКИ

Вот дерево, и срез ствола
Свидетельствует о потерях,
Тревоги, горести - теперь их
Кольцеобразно смерть свела.
Цепь засух, ураганов, гроз
На протяжении столетий,
Разгул стихии в каждой мете
Венцом страдания пророс.
Кто поврежденную кору,
Опавших листьев позолоту
Подвергнет точному подсчету,
Бубня подобно школяру?
Кто мукам подведёт итог,
Стоически перенесенным,
Мольбам воздаст его и стонам
Какой печальный некролог?
И город, если мы с небес
В чертёж истории заглянем,
Приноровлялся к испытаньям,
Покуда вовсе не исчез:
Руины древних сожжены,
Их рыцарские цитадели
В доспехи гордые одели,
Имперской поступью страны,
Величественно, к храму храм,
Его приращивалась слава -
Ан тянется чума костляво
К чугунным тем колоколам...
Цикличность вечная во всем
Провидчески запечатлелась,
И ей покорны эпос, мелос,
А мы лишь тихо подпоем.
При этом я в твоих зрачках
Прочту такие круги ада,
Что мне ни зрения не надо,
Ни слуха бренного впотьмах!

ПРИЗВАНИЕ

Счета, счета, счета:
Плати без оговорок!
А то, что жизнь тщета,
Приходит лишь за сорок.
Очнешься от легенд -
И к выпускному классу
Начислили процент
Такой, что нету спасу...
Весна, весна, весна:
Чирикай, строя глазки!
А что любовь страшна,
Понятно лишь к развязке.
Вовек ты на двоих
Призванья не поделишь.
Кому сей горький стих?
Опомнись, что ты мелешь...
Прощай, прощай, прощай,
Лазоревая вечность,
Крапива, иван-чай,
Пацанская беспечность!
Страдать нам довелось,
Без кучера, без няни,
В отчизне на авось,
По графику в изгнаньи;
Платить по всем счетам
Весною беспросветной,
Молить, и здесь, и там,
О смерти неприметной.