Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

СУДЬБА ПОЛУКРОВКИ

Писатель Виктор Генкин был сыном еврея и белоруски. Он вырос в доме №10 по ул. Московской – единственном в Минске, который возвели, а не разрушили во время войны оккупанты (сперва туда вселились немецкие офицеры). Семья числилась вполне благополучной: отец его Калман Менделевич, капитан-интендант службы запаса, ведал строительством шоссейных дорог, а мать была замминистра легкой промышленности. Тем не менее одна запомнившаяся мне стычка развеяла идиллию. Наш общий знакомый, актер Артур Опанский, игравший эпизодическую роль в спектакле местного драмтеатра, украл из реквизита гестаповский кожаный плащ и стал повсюду в нем щеголять. Как-то он напоролся на Витю, и тот потребовал: «Чтоб я тебя в этом больше не видел!» Артур заартачился: «Попробуй сними». И тогда Генкин (а я его таким никогда не видел) яростно прорычал: «Думаю, что даже несмотря на недавний инфаркт, я с тобой справлюсь. Делай что говорят, щенок, у меня сестру сожгли!» Опанский сдрейфил и отказался от маскарада раз и навсегда.

С Витей мы познакомились там же, где произошел этот конфликт: на квартире у Кима Хадеева, человека яркого и противоречивого, диссидента-антисталиниста, проведшего не один год в тюремной психбольнице и пробавлявшегося теперь сочинением чужих диссертаций. Представляя меня Генкину, Ким радостно хмыкнул: «А вот и еще один полукровка!» (Позже я узнал, что это его «пунктик»: отец Хадеева был красный казак с Кубани, ярый большевик, а мать – еврейка, участница восьми внутрипартийных оппозиций 1910−30-х годов).  Впрочем, я не помню чтобы Генкина особо заботила национальная тема: это был любопытный и жадный до жизни космополит, испытывавший «тоску по мировой культуре». Когда я впервые попал в переплет (отчисленный из Политеха, я нанялся униформистом в цирк и не знал что дальше делать), он не преминул подставить плечо. Сам Генкин учился в Литинституте на заочном – мне же посоветовал поступать на дневное. «У нас там наметились перемены к лучшему,  – с воодушевлением рассказывал он, – проректор Сидоров человек европейски образованный, убежденный либерал, охотно помогающий талантам из провинции». Витя вручил мне рекомендательное письмо к преподавателю Евгению Лебедеву, ведущему специалисту по творчеству Ломоносова. Словом, направил мои беспорядочные метания в нужное русло: за что я до сих пор ему очень благодарен.

Жизнь его собственная складывалась непросто: в Белгосуниверситете, где царили рутина и казенщина, он не сумел удержаться, пришлось работать механизатором, испытателем тракторов на заводском конвейере. При этом высоколобые выпускники филфака неизменно чувствовали в нем ровню, так широко и глубоко он был начитан. А уж про связи его московские, да и по всему Союзу, вовсе молчу: Витя близко дружил и с бакинцами, и с самарцами, умел метко свести людей, сформулировать тему проекта или синопсиса, а то и лично его пробить, используя свою уникальную человеческую магию... «Знаешь, Гриша, – признался он однажды, – когда я вдруг понял, что пишу лишь ради самоутверждения, я бросил все к чертям и завербовался на Север!» Впрочем, причина была чуть сложней. В конце 60-х начался знаменитый брежневский «хапун», кто-то стуканул в «контору», что Витя читает запрещенные книги. Его сняли прямо с трапа самолета и привезли в КГБ на допрос. Следователь сообщил ему, что Кима собираются снова отправить в «психушку». На что Витя заплакал и долго распрашивал подполковника: «Чем я могу помочь Хадееву? Какие показания могут облегчить его участь?..» Тогда же, стремясь избежать пригляда органов, он и покинул Минск на долгие годы, работал на трассе бульдозеристом и экскаваторщиком, тянул газопровод "Дружба", пока не надорвал сердце (что и послужило причиной ранней смерти). 10 лет отсутствовал в родном городе. Приезжая в отпуск, закатывал щедрые сабантуи, водил компанию «по злачным местам», затем вновь исчезал, бродяжничал по белорусским деревням, летал «на юга» отогреть косточки...

Получив литинститутский диплом, он расстался с Севером и вернулся в столицу Беларуси. Мыкался по каким-то заводским многотиражкам, ненадолго устроился завлитом в ТЮЗ (пока после декретного отпуска не возвратилась «хозяйка кабинета»). Тогда же, на пару с Олегом Белоусовым, он задумал сценарий для «Мосфильма»: о тех самых экскаваторщиках, с которыми бок о бок работал и мерз в вагончиках. Но один из героев будущего фильма оказался детдомовцем: это не потрафило Григорию Чухраю, и он забраковал идею. "Знаменитый, но мудак!" – горько резюмировал Генкин... Куда больше радости принесла ему в 1998 г. совместная работа с замечательным минским мультипликатором Михаилом Тумелей. Витя написал сценарий по мотивам нартской легенды, рассказанной дедушкой внуку: и своенравная красавица, благородные силачи, справедливые боги в ярких костюмах заплясали на экране, сражаясь и соперничая в искусстве, гордыне и любви! Тогда же он и женился на Лидии – директоре студии и картины, тоже осетинке по национальности. Брак оказался счастливым, но, к прискорбию, недолгим.

Вот что пишет в своих мемуарах журналист Олег Белоусов: «Первый инфаркт случился у Виктора сразу после возвращения с Севера. Витя не сдавался, бегал, старался следить за здоровьем и писал, писал... Он жил тогда в районе Комсомольского озера. Его стол стоял у окошка на первом этаже. На столе, что совершенно не присуще Вите, был абсолютный порядок. Рукописи он складывал в чемодан. Иногда, когда я приходил к нему в гости, он читал мне отрывки прозы: про художника Миленького, который пытался связать воедино текущие параллельными путями миры; про Жанну Самари, портрет которой спас на северной трассе погибающего от холода экскаваторщика; про старого учителя, оборонявшего в 1946 году от бандитов детей в пионерском лагере; пронзительные рассказы о природе, о запахе сена, деревьях, грибах, лесных дорогах, ночевках на берегу озер... Удивительно связывался у него мир Севера с родной Беларусью, удивительно и естественно. Видимо, в самом деле ничего в жизни не случается просто так. Видимо, должен был родиться на белорусской земле Витя Генкин, должен был быть заброшен судьбой на немыслимые севера, чтобы слить, сплести воедино, как придуманный им художник со странной и такой беззащитной фамилией Миленький, два этих параллельно текущих мира, доказать судьбой своей, своей жизнью, что две параллельные линии в мире человеческих судеб не подвластны простой Эвклидовой геометрии».

Еще в конце 50-х, окончив школу, Витя много путешествовал по СССР со своим другом, прозаиком Константином Тарасовым, оставившим любопытные заметки: «В юности у меня был приятель, с которым мы пережили вместе несколько приключений. Однажды в милицейском отделении Ялты, ночью, когда пограничники задержали нас за ночлег под кустом в городском парке и, объявив бродягами, сдали милиции, мы, подписав обещание покинуть город в 24 часа, помечтали о будущем и решили, что вспомним это приключение в 2000 г. на Новый год. Тогда до него оставался 41 год. Вот уже до 2000 г. осталось рукой подать, приятель мой давно умер... и вспоминать те давние наши приключения могу я один. А это совсем не то, что вспоминать вдвоем».

Увы, сейчас, когда я пишу эти строки, нет на свете уже ни Белоусова, ни Тарасова. Зато есть избирательные свойства памяти, и есть концепция прошлого: выстраданная десятилетиями и потому небезосновательная. Помню, как в конце 1983 г. они вдвоем зашли ко мне в общежитие попить чайку. Костя Тарасов, с его деревенскими корнями, тогда подвизался редактором в журнале «Неман», успешно публикуя исторические романы по истории Беларуси. А Генкин – по-прежнему маялся, разрываясь между северным сиянием и лекциями на заочном. Жадно, урывками слушая именитых наших преподавателей, разглагольствоваших о соборности и пассионарности, он наверняка испытывал раздвоение личности: ведь приходилось возвращаться за Полярный круг, к народу-богоносцу, и, откупоривая чекушку, изъясняться с работягами куда менее изысканно... Мы поговорили о том, о сем. Костя, выглядевший официально, в костюме и при галстучке, на секунду куда-то отлучился, и Витя грустно прошептал: «В издательстве «Мастацкая лiтаратура» никак не выйдет мой первый сборник. Редактор придирается к каждой строчке: дескать, и здесь ты пытаешься протащить свое еврейство! Мне уже за сорок, а я до сих пор не могу дебютировать». И в глазах его сверкнули слезы, которые я запомнил на всю жизнь... Между тем ведь свою главную повесть он посвятил двум братьям, жившим в соседнем доме. Мать-одиночка горбатилась уборщицей, зарабатывая гроши, и Толик с Жорой пошли по скользкой дорожке. У каждого на счету было по несколько «ходок». Обоих Витя отлично знал: Жора в детстве слыл заядлым книгочеем, с ним было о чем побалакать. А потом он сел за убийство и был зарезан где-то в лагере. Обычная история, но написанная точно и пронзительно, на пределе откровенности. Жаль, что после смерти своего друга ни Белоусов, ни Тарасов не озаботились тем, чтобы опубликовать тексты Генкина в одном из литературных журналов, или на каком-нибудь популярном веб-сайте: у них ей-богу было на это время! Впрочем, и его еврейские наполовину соплеменники - живущий в Израиле поэт Григорий Трестман, к примеру, который, помнится, к живому Вите очень даже тяготел, - не проявили особого энтузиазма в этом начинании...

«Гриша! – помню, воскликнул однажды Витя в гостях у Кима, в деревянном бараке на улице Киселева. – Ты поступил в Литинститут, едешь учиться в Москву, с чем я тебя искренне поздравляю. При этом учти: я изъездил Сибирь, Урал, Северный Кавказ, жил годами в морозильнике посреди тундры. Пацаны устраивали поножовщину, однажды нарочно уронили с крана плиту, расплющив вагончик с картежным должником. И тем не менее самое страшное место, когда-либо мною виденное, это общежитие Литинститута!..» И вот - книга Виктора Генкина «Крестовая гора», небольшого формата, в сиреневой обложке, давным-давно стала библиографической редкостью. В плохом смысле слова: ибо ее сегодня нет почти ни у кого. Нет ее, увы, и в моей библиотеке: в свое время мне экземпляр не достался, да и в последующих переездах из страны в страну, из города в город, он вряд ли бы уцелел. Сегодня мне бесконечно стыдно, что я эту книгу не приобрел и не сохранил. Но стыдно мне и за страну. За язык и за культуру. За оба народа, к которым писатель неотъемлемо принадлежал. За то, что обе его нации не сочли достойным памяти и бережного отношения наследие прекрасного, умного и тонкого творца. За то, что до сих пор в нашем беспощадном мире людям вменяют в вину их «межеумочность», двоичность их менталитета и творческого сознания! Кто выигрывает, скажите, от принципа «стенка на стенку», от строгой прописки каждого в определенном этническом стаде? Лучшим французским стилистом был еврей-полукровка Пруст, а самыми яркими из поляков – «полтинники» Шопен и Мицкевич. В Америке с этим проблем не было почти никогда. В России же последних десятилетий – это противоречие постепенно становится преодолимым. Будем надеяться, что и минский читатель, минский архивариус и минский литературовед однажды очнутся, преодолеют незримую границу, отвергнут рутину и равнодушие и прислушаются к большой искренней боли во имя торжества справедливости.

ПЕЙЗАЖИ

Пейзажи родины неброски,
Подернут дымкой туалет.
"Спокойно, Маша, я Дубровский!" -
Пушкиниана школьных лет.
Пока ушастик Юра Стельмах
Выглядывает в коридор,
Фемида в завучевых бельмах
Зачитывает приговор.
А мы бузим на медосмотрах,
И главный жеребец орет:
"Куда суешься, сучий потрох,
Ты в пекло, батьки поперёд?"
Сердчишко слабое у парня,
Но он из трудовой семьи:
Отсюда ПТУ, токарня
Взамен мехмата и НИИ...
Запамятовал год который,
Уже реактор отгремел,
Среди болота санаторий,
На ржавой койке наш пострел.
Полупустая пачка, кроме
Двух беломорин ни шиша,
И больше не стоит на стреме
Его бессмертная душа.

НЕ ПОСМЕЛ ОСЛУШАТЬСЯ

Жизнь - поистине забавный круговорот событий. Помню Москву начала девяностых. Я стою в длиннющей очереди за сахаром. "Полный идиотизм!" - возмущаюсь вслух, когда уже почти достоялся, а продавщица вдруг объявляет, что на два часа закрывает ларек: перерыв. Неожиданно, строгая рослая блондинка оборачивается ко мне и презрительно кидает: "Ну и что? А зато у вас в вашей Америке негров дискриминируют!.." Да, и вот еще один эпизод. Я в восьмом классе. Минск. Всю нашу школу выгнали на первомайскую демонстрацию. Мы шагаем в колонне по Центральной площади. Хохочем, поскольку накануне, в переулке, выжрали бутылку "чернил". Я как могу всех подначиваю, развлекаю товарищей. Вдруг, тетка с мясистым бородавчатым носом мне враждебно заявляет: "В Израиль пора уезжать!.." И что же.? Прошли годы, десятилетия. Неукоснительно следуя полученным сверху указаниям, я уехал в Израиль. И да, таки у нас в нашей Америке жутко дискриминируют негров.

ЛИЦЕЙ НА ТВЕРСКОМ

Ограда пиками наружу,
Ворон коллоквиум в саду.
Законы памяти нарушу,
Детально воспроизведу.
Фасада желтого колонны,
По два Пегаса над окном...
Останемся же непреклонны,
Глаза сухие промокнем!
Аудитория открыта,
Дверную ручку потяни -
И тотчас тени Массолита
Нахлынут как в былые дни.
Другим успешно яму вырыв,
На учсовете держит речь
Упекший всех своих кумиров:
Дабы традицию сберечь.
Не о распятом аспиранте,
О вечности, друзья мои!
Душой нетрезвою воспряньте,
Сойдите с узкой колеи!
Не чудо ли, интеллигенты
С целевиками всех племен,
От переделкинской легенды
Про первый услыхать пеон?
Светильник патиной не тронув,
Да воцарится блажь поэм!
Маканинцам милей Платонов,
А винокуровцам - О.М.
Опять по хате бродят певни,
Считает аксакал ягнят,
Уничтожение деревни
Оплакивает каганат;
И гардеробщица глухая
Всегда по ходикам - ку-ку! -
Дубленку подает, вздыхая,
Писательскому барчуку.

БАКАЛАВР

На выпускном банкете перепелок
Расковыряв, плюгавый и седой,
Благословлял питомцев антрополог
И потчевал напутственной байдой:
Мол, белый человек во всем повинен,
Один лишь каннибал достоин льгот,
Как в древнем обиталище латинян
Когда-то угнездившийся вестгот;
С гуманитарным, так сказать, уклоном
Внушал им, что не в аушвицкий ад -
Всех выведет под знаменем зеленым
К триумфу толерантности джихад...
Шон выскочил во двор. Его тошнило.
Наверное, вчерашний кальвадос.
Уже через неделю ждет Манила.
Билеты дорогие - не вопрос.
Папаша раскошелился: экзамен
Успешно сдан, и гарвардский диплом,
Сродни иконам деревенских храмин,
Торжественно сияет под стеклом.
Но, Джизус! Я давно хотел признаться,
Предчувствие сжирает изнутри:
Мир на бюджете у смышленых наций -
А варварство в почете, посмотри!
Сдались же мне все эти филиппинки,
Когда на сердце дикая тоска:
Как будто, молока хлебнув из кринки,
Я ощущаю жженье мышьяка...
Какое ждет нас будущее, Джизус?
Ответь, молю, единственный, родной!
Кровища хлещет, нескончаем кризис,
И возвращаться боязно домой.
О, вы, мои раскидистые вязы!
Пичуги! Одуванчики в пыли!
Как жить без вас, когда уж метастазы
По девственным полянам поползли?
И где вы, пикники, велопробеги,
Рождественских покупок суета?
Не проболтаюсь ни за что коллеге,
Но вам скажу: страна уже не та! -
Ажурные мосты через Огайо,
Луизианы бойкий диксиленд
И с мушкой на щеке, полунагая,
Красотка из далеких кинолент...

ГЛАЗА МОЕЙ РОДИНЫ

               Пяденицы, лютики... Как прозрачны глаза твои, родина! Пусть порой и блеклы но до чего ж памятны эти дивные краски, полутона нежности и тихой любви!.. Микрорайон Зеленый Луг с двух сторон осаждало хвойное войско. В десятом классе мы брали две банки «чернил» и Юру Брича с гитарой. На поляне я садился рядом и подпевал: «Летящей похо-одкой/ Ты вышла из мая/ И скрылась из глаз/ В пеле-ене я-анваря». Фамилию Брич мы коверкали на английский манер. Он и впрямь был похож на мост: долговязый, сутулый, несуразный. Поговаривали, что его родители разошлись на почве алкоголизма: мать предпочитала вино, отец водку.

Collapse )

ПРЕДСМЕРТНАЯ ЗАПИСКА

«Шеридан О’Коннери,
Ты пойми, дуреха:
Дело тут не в гоноре –
Мне реально плохо.

Ты свалила в Олбани
С этой падлой рыжей:
Чем торчок обдолбанней,
Тем тебе он ближе.

Мне уже три месяца
Снится эта сальса;
Я решил повеситься –
Зря с тобой связался.

Я ушел из колледжа,
Стал работать в пабе.
«Босс меня уволит же!» –
Объяснял я бабе...

Что ж, надеюсь, хахали,
В затхлом том сортире,
Всласть тебя оттрахали,
Пальцы растопыря?

Не предам вовек стези –
Слово сицилийца!
Принимая экстази,
Вам не исцелиться!

Знаю, что и на слово
Ты мое забила;
Оглянись опасливо:
Слово – это сила!

Ибо в слове, Шеридан,
Мир берет начало!
Если верно передан
Смысл оригинала...»

ДЖИЛЬС ФЛЕТЧЕР «OF THE RUSSE COMMON WEALTH» ("О РУССКОМ ГОСУДАРСТВЕ"), ЛОНДОН, 1591...

"...Что касается до их свойств и образа жизни, то они обладают хорошими умственными способностями, не имея, однако, тех средств, какие есть у других народов для развития их дарований воспитанием и наукой. Правда, они могли бы заимствоваться в этом случае от поляков ...и других соседей своих; но уклоняются от них из тщеславия, предпочитая свои обычаи обычаям всех других стран. Отчасти причина этому заключается и в том (как было замечено мною выше), что образ их воспитания (чуждый всякого основательного образования и гражданственности) признается их властями самым лучшим для их государства и наиболее согласным с их образом правления, которое народ едва ли бы стал переносить, если бы получил какое-нибудь образование и лучшее понятие о Боге, равно как и хорошее устройство.

С этою целью цари уничтожают все средства к его улучшению и стараются не допускать ничего иноземного, что могло бы изменить туземные обычаи. Такие действия можно бы было сколько-нибудь извинить, если б они не налагали особый отпечаток на самый характер жителей. Видя грубые и жестокие поступки с ними всех главных должностных лиц и других начальников, они так же бесчеловечно поступают друг с другом, особенно со своими подчиненными и низшими, так что самый низкий и убогий крестьянин (как они называют простолюдина), унижающийся и ползающий перед дворянином, как собака, и облизывающий пыль у ног его, делается несносным тираном, как скоро получает над кем-нибудь верх. От этого бывает здесь множество грабежей и убийств.

Жизнь человека считается ни по чем. Часто грабят в самих городах на улицах, когда кто запоздает вечером, но на крик ни один человек не выйдет из дому подать помощь, хотя бы и слышал вопли. Я не хочу говорить о страшных убийствах и других жестокостях, какие у них случаются. Едва ли кто поверит, чтобы подобные злодейства могли происходить между людьми, особенно такими, которые называют себя христианами..."

LICENTIA POETICA

            После школы я поступил в белорусский Политех. Я был круглый пятерочник, но «пятая графа» тем не менее перевешивала. Не рискуя соваться на филфак, я очутился среди будущих прорабов – красномордых деревенских алкашей, к поэтической вольности относившихся без пиетета. На лекциях я скучал, хотя оценки по инерции получал неплохие, досуг же предпочитал проводить на репетициях институтской агитбригады или в кругу друзей-архитекторов из театра «Коллизей».

Collapse )

  • Current Mood
    blank blank

ОТ ЧИСТОГО СЕРДЦА

        О Марине Кудимовой я впервые услыхал на заре учебы от ее земляка Хворостова, с которым соседствовал по общаге. «Есть у нас одна жутко уродливая поэтесса, – хихикал Андрей, – классический мужик в юбке, брутальная кликуша из евтушенковского набора». Но мне это было фиолетово: переезжать в Тамбов я ведь не собирался.


Collapse )