Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

ПОЛЁТ

Лист рододендрона, опав,
Сворачивался как сигара.
Два брата, с криками «пиф-паф»,
За сверстницей вокруг ангара
Носились, хоть играть в пейнтбол
Дед запрещал: но и за это
На сорванцов он не был зол,
Дивясь полёту бизнес-джета.
Его единственная дочь
Теперь парит во мгле небесной
И, феи копия точь-в-точь,
Впервые управляет «Цессной».
Убрав закрылки, шелестя
Волшебным шлейфом осиянно,
Взмывай заоблачней, дитя,
Над пыльным плетевом бурьяна!
Пускай озёр лучится гладь
И скорбно длится лихолетье,
Увы, он больше повлиять
Не в силах ни на что на свете.
Прошли те времена, когда
В советских марочных портвейнах
Он разбирался без труда
И в ражих стукачах идейных;
Когда грамзаписью сосед
Всех потчевал, Иван Никитич,
И шпроты с маслом на паркет
Из банки норовили вытечь;
Когда черничины, сочась,
В берестяной ныряли туес
И ельник цепенел на час,
Ресницам Стеллы повинуясь...
Что остаётся? Доживать
Без сетований на чужбине,
Ложиться с плеером в кровать
И слушать оперу Пуччини.
Вся брайтонская молодёжь
С успехом перешла на руглиш,
У них ни слова не поймешь,
Покуда толком не погуглишь.
Потянешься к стакану, всклянь
Наполненному, внуки сами
Примчатся: «Ну-ка, перестань,
Иначе вмиг доложим маме!»
И, пару-тройку разжевав
Картофелин с мясной подливой,
Испачкав шорты и рукав,
С подружкой возятся шкодливой.
И всё же ясно помнит он
Мосты, пакгаузы и склады,
Гружёный углем эшелон,
Глоток живительной прохлады,
Ретивый танец поплавка,
Необозримый берег в ивах,
Кукушки причет, зов сурка,
Лесистого отрога вывих,
И всхлип гитары над костром,
Балладу Галича родную,
И путь по тракту впятером,
И переправу через Чую,
И шляпки липкие маслят
С вихрами выгоревшей хвои,
И нежный шёпот, и разлад,
И страсти лето огневое!

СИБЕЛИУС

Центы клянча, бродили детройтцы,
К банкоматам сбежав из трущоб,
И рыдала от них церковь Троицы,
Тихо к сердцу прижав небоскрёб.
И мигал светофор – иллюстрация
К созреванию яблонь в саду...
Город-обморок, челюстью клацая,
Знал, что я своё счастье найду!
Мне хотелось от трешевых постеров,
Повенчавших хот-дог и дотком,
Перебраться на яшмовый остров,
Где бы пенились мёд с молоком.
Я мечтал о горах Пенсильвании,
О волнистом нырянии выдр,
О радушии ферм, где заранее
Забродивший откупорен сидр.
И о гулких расщелинах Поконо,
Где индейским жрецом испокон
Столько окон округлых наокано,
Словно зыришь из трюма времён.
Водопады, сравнимые с финскими,
И два трейлера – ах, лепота! –
На подножье заползшие сфинксами
Сторожить пирамиду хребта...
Мимолетная грёза, к себе ли Вас
Приглашу, или в гости набьюсь,
Колыбельною скрипкой Сибелиус
Оградит от постылых обуз!
Будет жаркое лето, я выволок
Из загашника цепкий гамак,
Будет посвист туннелей и иволог,
Шелест фоток, архивных бумаг.
Ваши бледные щёки в ладони я
Заключу – и растает тотчас
Одночастная эта симфония,
Что в походе так сблизила нас.

ДАНТЕ В НЕАПОЛЕ

Из Брешии ли мрамор
Доставлен был сюда,
Где Алигьери замер,
Подобно глыбе льда?
Но он стоял не плавясь,
И бледные персты
Нащупывали завязь
Вселенской чистоты.

Хоть делалось неловко:
Неделю мусор гнил,
Касалась забастовка
Мордатых воротил;
В муниципалитете
Решали - что да как,
Вдыхать миазмы эти
Уже устал бедняк…

В диковину, не скрою,
Нам было: ну и ну! -
Что памятник изгою
Объединил страну,
И что культуры стержень,
Интригами, молвой,
Поруган и отвержен...
А, впрочем, не впервой.

Все эти нечистоты
Однажды уберут,
И мир осмыслит - кто ты,
Зачем твой горький труд.
У каждого есть флейта,
И всплеск, и ритма сбой,
Замах на жребий чей-то
Мешает стать собой.

Воздушная экседра,
Изогнутый фасад,
Распахнутые недра
Историю творят.
Стучи в каменоломне,
Цирцеина кирка,
Слова его запомни,
Терцины сквозь века!

Паденье крупных капель
На свежий лепесток,
Неряшливый Неаполь
И нега между строк...
Не надо на пуанты -
На лавочку присядь,
У пьедестала Данте
Мы свидимся опять.

АГРАРНАЯ РЕФОРМА

Окидывая печальным взором свою жизнь, я сознаю, что те несколько лет в Средней Азии явились для меня наиболее плодотворным периодом. В Ташкенте мне выделили роскошное жильё, куда я перетащил всю семью из Бухары. К тому времени родилась вторая пара близнецов: Иветта с Матреной. Фатиме и Ханне исполнилось уже по году. Сарра Джалиловна, напару с мужем, выгуливала в сквере две двухместные коляски. Гюльчатай, окончившая заочно педагогический, устроилась преподавать литературу в школе. Я же то и дело разъезжал по командировкам, фонтанируя изобретениями и стремясь молниеносно их внедрить. Израиль тогда считался вражеским сателлитом, но, благодаря уникальной способности к языкам, я выуживал в центральной библиотеке уйму сведений о сионистском капельном орошении: из европейских журналов, допуск к которым получал через друга-гебиста Горбальского, приветливого ашкеназа, курировавшего местный КСП.

В какой-то момент мне пришло в голову использовать при рытье арыков пленных моджахедов. Идея казалась дерзкой, но я, с моей врожденной суггестивностью, сумел убедить аксакалов из ЦК, и уже через месяц все пошло как по маслу: не только Ферганская долина, но и менее цветущие районы были перерыты вдоль и поперёк. Дело в том, что я впервые при советском строе применил метод финансовой пирамиды. Афганец, прорывший тридцать три километра оросительных каналов, автоматически освобождался, оставаясь на вольном поселении. При этом, в соответствии с крепостью мышц и внутренней иерархией, каждый землекоп имел право нанимать рабов из своих же: таким образом, самые физически крепкие душманы, буквально на глазах, переодевались в цивильную одежду и находили себе невест в кишлаках, вызывая зависть и стимулируя по цепочке к стахановскому подвигу! Глава Минсельхоза ходатайствовал о присуждении мне звания Героя соцтруда. Но медаль вручить не успели: в республике начались погромы турок-месхетинцев.

Еврейское счастье преследовало меня с младых ногтей, и в этот раз тоже: я оказался по делам в Коканде, когда погромщики осадили здание обкома. Запертый с толпой дрожащих от страха жертв, я пытался их ободрить, щипля большим и указательным пальцами струны сетара и без акцента напевая отрывок из Навои. Инструмент этот экзотический я давно освоил в совершенстве. Женщины, дети и старики слушали со слезами на глазах, а в это время на улице звучали призывы сжечь нас живьём, для удобства расчленив на мелкие кусочки... К счастью, с последней колонной наших войск, выводимых из Афганистана, я сумел добраться до железнодорожного вокзала, а оттуда домой: после чего, смекнув в какую сторону качнулся маятник, никому ничего не сказал и рванул на служебной «чайке» прямо в аэропорт.

В Москве, разыскав Спивакова, я долго убеждал его в том, что я по-прежнему весьма перспективный скрипач, не утративший ни толики таланта и умения. Однако поезд ушёл: сам маэстро уже подумывал о бегстве в Париж. Иных же сколь-нибудь влиятельных знакомств у меня здесь не было, я почувствовал себя никому не нужным, без кола без двора, и решил для начала поселиться где-нибудь в Рязанской области. Шмыгнув наугад в электричку, с пересадкой на рейсовый автобус, я добрался до села Ильинка и очертя голову рванул к председателю. Узнав, что местный колхоз специализируется на зернобобовых, я тут же, сходу, подкинул Никифору Степанычу абсолютно гениальную мысль. Как раз тогда в стране зарождалось кооперативное движение, и я предложил открыть в здании правления платный Музей Бобов... Мы могли бы, убеждал я, привлечь в деревню колоссальные инвестиции: многочисленные поклонники Боба Марли и Боба Дилана не задумываясь вложат миллионы долларов в подобное предприятие! Степаныч, суровый и тяжело пьющий мужик, косая сажень в плечах, долго пялился на меня остекленелыми зенками. «Женькааа!» - вдруг яростно гаркнул он: да так, что в углу затрепетало переходящее в цирроз трудовое красное знамя.

В горницу, по его кличу, тотчас ворвался дюжий бритый наголо пацан, лет четырнадцати с виду. «Ах, ты чурка стоеросовый, я покажу тебе как наших ветеранов обижать!» - злобно повторял он, набросившись на меня с кулаками. Весь покрытый гематомами и фингалами, в разорванном пиджаке, я ринулся наутёк. Преследуя меня по пятам, Женька напоследок сладострастно колошматил незваного гостя так, что аж за ушами трещало. «Заучишь, жидяра сталинистский, мой урок на долгие годы!» - радостно приговаривал пацан, ломая мне ребра пудовыми кулаками... Кое-как я домчался до близлежащего хутора и рухнул наземь возле колодца. Сердобольная бабка Аксинья вынесла мне кринку молока с черствым остатком пасхального кулича. «Баста! - сообщил я ей доверительно. - Прощай, немытая Россия! Ноги моей здесь больше не будет!» - «Не печалуйся, милчеловек, - ласково утешала пожилая селянка. - Не ты первый, не ты последний. Полдеревни уж разбежалось по хуторам из-за ентих оглоедов Прилепиных, за версту их дом обходят. Сынок-то их, зверюга, мудохает всех без разбору! Кого татарвой обзовёт да покалечит, кого шпиеном мяриканским...» Вернувшись ни с чем в Ташкент, я дал тестю согласие на репатриацию в Израиль. В стране дружбы народов и пролетарского интернационализма становилось чересчур жарко.

КРИВАЯ ВЫВЕДЕТ!

Наверное, пора представиться. Зовут меня Матвей, фамилия древняя - Сатрап. Отец мой, геолог, сразу же после моего рождения, рванул в Магадан, за длинным рублем. Первые несколько лет семью обеспечивал сверх меры, я рассекал на лучшем в округе трехколёсном велосипеде. Но соседские пацаны дразнили меня «гусем», а вступиться было некому. Воспитывали меня мама Фира и бабушка Дыня Срулевна. Первые двадцать лет я прожил в посёлке Грушевка, на окраине Минска. Не забуду цветение майских садов, водокачку посреди улицы и продуктовую автолавку с духмяными буханками и сельдью иваси, останавливавшуюся напротив по вторникам и пятницам. Скрипку, доставшуюся от прадеда Исроэла, развлекавшего в гродненских кабаках мелкопоместную шляхту, я впервые взял в руки лет пяти отроду: этим отчасти и объяснялись феноменальные успехи, достигнутые мной к совершеннолетию.

Неустанно упражняясь, я разучил не только короткие пьесы Крейслера и Скарлатти, но и лихо наигрывал сонаты Шумана, Шуберта и даже Бетховена. Учитель мой, известный в узких кругах музыкант и педагог Зиновий Шпрех, был просто в восторге. Однако в местной Консерватории меня нещадно завалили: не столько из-за «пятой» графы, сколько из-за приставаний к двум арфисткам сразу. Дело в том, что на вступительном экзамене я по недомыслию сел между этими двумя осанистыми нимфами. Обе абитуриентки одновременно игриво взглянули на мои вьющиеся каштановые локоны, ниспадавшие до плеч. В результате, вместо того чтобы писать сочинение про салон Анны Павловны Шерер, я и сам пустился в салонные ухаживания. О, этот чарующий зов феромонов, учуянный мной из-под девственных подмышек! Как он волновал мои точеные восточные ноздри! Как разнились ароматические оттенки слева и справа, словами описать невозможно, лишь посредством монохроматической гаммы!

К счастью, обе арфистки были благополучно зачислены. Жанна, высокая брюнетка с византийски аскетичной косой, оказалась дочерью директора Института марксизма-ленинизма, а родная тетка Алёны, слегка кургузой, но невероятно страстной блондинки с короткой стрижкой, служила главным инспектором городского общепита. Помню ее просторную четырехкомнатную квартиру на Немиге: аквариум с тропическими рыбками и конопатая щека Алены, плотно прильнувшая к матовому стеклу: «Да-да! Ещё! Вот так, Мотик, суженый мой!» На это я хмыкнул: «Неизвестно ещё у кого сужается». Внезапно, не выдержав давления, стекло лопнуло, и драгоценные обитательницы аквариума, одна за другой, в корчах отдали Богу душу на черешневом паркете... Тем не менее оставалась ещё Жанна: прихотливо раскинувшись на королевской кровати в спальне ее родителей, я с интересом рассматривал натяжной потолок, редкость в эпоху зрелого брежневизма. «Тебе надо было стать флейтисткой, дорогая», - цинично пошутил я. В этот момент в комнату ворвался разъяренный папаша, здоровенный шкаф, защитивший докторскую по борьбе с оппортунизмом, и я позорно бежал.

В клубе ДОСААФ меня почему-то определили в парашютисты. Полным ходом шла война в Афганистане, в дом соседского пацана Матюхи, некогда дразнившего меня «гусем», на-днях уже доставили цинковый гроб. Перебирая на занятиях призывников капроновые стропы, я мысленно прощался с жизнью; Жанна и Алена, прознав о нависшей угрозе, дружно меня простили и попытались подключить мощные родственные связи. Но обе к тому времени были от меня беременны, их семьи требовали, чтобы я безоговорочно женился. Учитель мой Зиновий Шпрех что-то невнятно мямлил про Книгу мормонов, тайно вручённую ему на молодежном фестивале цэрэушником из свиты ван Клиберна. Но я его не слушал: цепь неприятностей, сопутствовавшая мне изначально, позвякивала в обозримом будущем своим последним кованым звеном... Уж и не знаю, какой ангел меня спас, но виртуоз Спиваков, очень уважавший Зяму (тот в своё время отмазал его от алиментов, убедив богатого дирижёра Гену Рождественского усыновить его дитя безо всяких материальных претензий), пришёл мне на помощь. Буквально за три недели мне по еврейским каналам оформили шизофрению. Официальный диагноз звучал так: раздвоение личности (по-теперешнему «биполярка»). А я и вправду стал чувствовать нечто такое, ещё в период усиленных репетиций с обеими арфистками.

Дорога на белокаменную была для меня открыта! Посетив Минск с гастролями и остановившись у Шпреха, Спиваков прослушал меня и, с неподдельным восхищением, уже изрядно хлебнув «Абрау Дюрсо», обнял почти по-отечески. Я никогда прежде не пил шампанского, а он стиснул меня до такой степени щедро, что я икнул, у меня забурлило в кишках, и я непроизвольно исторг на плечо, еще недавно лелеявшее хрупкую скрипку Страдивари, возможно, не самый живительный из своих эликсиров... Но мне неожиданно повезло и во второй раз: маэстро не обратил на это ровно никакого внимания! Зяма расстроился куда больше, озабоченно забегав с мокрой тряпкой и щепоткой соли. Вскоре инцидент был исчерпан. Я не глядя заполнил анкету для отдела кадров и жирно, с местечковой жадностью, вывел внизу витиеватую виньетку... Если б не дремавшая на верхней полке купе Гюльчатай, чьи умопомрачительные груди на вкус оказались нежней консервированного венгерского лечо, я бы непременно доехал до того зала в столице, где ежедневно, отрабатывая пассаж за пассажем, собирались прославленные «Виртуозы Москвы»!

Но у каждого своя судьба. Я в конце концов это осознал. И поделать ничего невозможно. Обуреваемый страстью, я очнулся в древней Бухаре, среди лазоревых плитчатых мечетей. Руки мои, с рождения изящные и неприспособленные к рытью арыков, поначалу очень страдали. Но я преодолел все невзгоды! Кирка и лопата оказались не так тяжелы, как их описывали Шаламов с Солженицыным. Вдобавок, меня ждало вознаграждение в виде «Сказок тысячи и одной ночи». Ласка, которую мне дарила Гюльчатай, медленно, но верно преображала мое неустанно мужавшее бытие. Тёща Сара Джалиловна и тесть Ицхак Мухаммедович воротили нос и честили меня вонючим ишаком. Шабат справляли строго без зятя: перед сном на кухне мне доставались лишь арбузные корки. Но я продолжал упорно трудиться, и уже через полтора года, отметив во мне острый ум и комбинаторные способности, председатель совхоза рекомендовал меня в партию. Обкомовские бонзы были не прочь спихнуть на новичка львиную долю обязанностей по мелиорации засушливых земель, и я без особых препон получил должность в Министерстве сельского хозяйства Узбекистана. Теперь я попивал чай из пиалы в собственном просторном кабинете, в тюбетейке и в пестро расшитом халате. Теща и тесть прикусили языки, нянча в колыбельках первую из двух пар наших очаровательных близняшек: Фатиму и Ханну. Так мне удалось устроить свою незадачливую жизнь ещё в многонациональной советской стране. В пятницу, тринадцатого, когда на стенных часах неумолимо била полночь.

С ЧИСТОГО ЛИСТА

В жизни моей все складывалось крайне неудачно. В молодости я фанатично наяривал на скрипке, Спиваков пригласил меня в свой ансамбль, но по дороге, в поезде Минск-Москва, я встретил юную узбекскую красотку, влюбился и на Павелецком вокзале пересел в сторону бахчевых полей. Бухарская семья приняла меня с законным подозрением: женившись, я поначалу занялся рытьём арыков. Работа оказалась тяжелой, но мне было море по колено, энергия била через край, а Гюльчатай рожала девочку за девочкой. На четырёх дочурках мы решили остановиться, хотя меня уже назначили начальником департамента ирригации и мелиорации. Тут грянула перестройка, всех кафиров стали сажать в ямы и азартно забрасывать каменьями. Семья моей супруги бежала в Хайфу. Ну, и я с ними заодно.

Устроившись флористом в магазинчик при бахайском храме, что высится на горе, откуда виден весь порт, я тихо-мирно составлял дивные букеты для мусульманских свадеб и иудейских похорон. Как вдруг выяснилось, что мой босс, угрюмый папуас со шрамом через все лицо, руководит местной наркомафией, я же - случайно, по оплошности, обнаружил в бюро бухгалтерскую книгу по выдаче доз... Вынужденный бросить семью, я впопыхах, паромом, уплыл ночью в Лимассоль, потом долго скитался по Кипру, пробавляясь случайными заработками. Одно время даже обитал в той самой горной хижине, которую, по легенде, облюбовал останавливавшийся здесь когда-то Артюр Рембо. Но в одной из греческих деревень, после сбора винограда, я решил сходить в баню, и крестьяне, увидев меня во всей красе, принялись орать: «Турок! Убейте его!» За мной долго гнались с вилами, в Никосии я нелегально пересёк пограничную заставу и уже через месяц попивал кофеек в Салерно, беседуя с местными интеллектуалами об Умберто Эко и влиянии додекафонический композиции на постмодернистский роман.

Однако жизнь моя незаладилась и там. Я стал редактировать местную газету на украинском языке (которым, замечу, никогда не владел, но абсолютный музыкальный слух помог мне справиться и с этой задачей). Прелестная светловолосая дивчина, бывшая львовянка, лет двадцати пяти, работавшая корректором, сразу же привлекла мое внимание. Со временем выяснилось, что и моя скромная персона вызывает у неё неподдельный интерес. Мы тайно встречались глазами, постепенно вздохи переросли в охи и ахи, а те в свою очередь - в более резкое и убедительное звукоизвлечение, достигнув крещендо. Беда была лишь в том, что ее муж, итальянец, оказался усатым боссом всех городских карабинеров...

Почему-то я никогда не сомневался в том, что рано или поздно мне предстоит очутиться в Бостоне. За четверть века, что я скитался, напрочь утратив навыки скрипача, забыв как канифолят смычок и как читаются ноты, все мои давние минские дружки, эмигрировавшие в Бостон прямиком, а главное вовремя, успели приобрести шикарные трехэтажные дома в Ньютоне, Порше, Хаммер и дачку на Кейп-Коде. Со мной они здоровались сухо и на порог не пускали, когда я, пыхтя, в юпиэсовской, цвета хаки, униформе, доставлял им рождественские или ханукальные посылки. Веня Гамарник, известный дирижёр, теперь возглавлял городской симфонический оркестр. Слава Альтшуллер тоже бросил музыку, как я, но зато открыл крупнейший на Восточном побережье магазин антикварных роялей. Я жил бобылем, с пятью пушистыми сибирскими котами, снимая крохотную комнатенку у грустного старика-индуса в гаитянском районе.

Однажды мне пришла в голову светлая мысль. Я решил начать жизнь с чистого листа. В голове моей давно уже беспорядочно всплывали обрывки воспоминаний и фраз из пионерского детства. «Просто переведи старушку через дорогу - и вот увидишь, тебе начнёт фартить!» - убеждал я себя. На следующее утро, припарковавшись напротив Jordan Hall, всемирно известного концертного зала, куда меня не пускали даже в качестве слушателя, ввиду обтерханности моей десятидолларовой куртчонки с бомжевато приподнятым воротником, я замер на перекрёстке в ожидании ветра перемен.

Первая старушка, которую я узрел, оказалась одутловатой негритянкой, при ходьбе складки ее вэлферного жира вальяжно переминались под блумингдейловской новомодной шубейкой из чёрного песца. «Благодарю за доброту, мой сладкий! - повторяла она, нагрузив меня десятью пластиковыми пакетами с едой. - Судя по твоему ужасному акценту, ты прибыл из России, которая, как известно, грубо подтасовала результаты наших выборов, из-за чего самый выдающийся президент США Барак Обама не остался править на третий срок?» - «Вообще-то я из Беларуси, - робко уточнил я, - а родители мои киевляне, Украина». - «Украина?! - гневно сдвинула она идеально выщипанные брови над накладными ресницами. - Но это ещё хуже! Из-за украинских политиканов наши чикагские «черные пантеры» теперь непонятно когда возьмут штурмом Белый дом!»

Тем не менее я от альтруистических намерений не отказался. Следующей моей клиенткой, к счастью, была милая бабуся из Одессы. «Ой, таки тебе огромные спасибки, - радостно тараторила она, - я уж и не думала шо такое бывает. А то снегу навалило, здравствуй, жопа Новый год, как говорили на Ланжероне, я по сугробам еле тепаю. Но ты денег не возьмёшь, я надеюсь? А то я вот за это боюся. Теперь все понаехали, сам знаешь откудова. Ты ж нееврей, зачем приехал, спрашивается? Тебе там не сиделось шо ли? Восьмую программу все равно не дадут, не надейся». - «Да я еврей, еврей, вы так уж не переживайте, - успокаивал я свою чуть ли не землячку, - причём обрезанный и в совершенстве говорящий на иврите». - «О! - остановилась она как вкопанная. - Таки это для меня сюрпрайз! На Дерибасовской открылася пивная... Да шо ты мне мОзги компостируешь, ты ж нисколечки непохож! А по-еврейски тоже гутаришь? Шо, к примеру, означает а-Гициг паровоз?..»

Последняя же моя попытка начать жизнь с чистого листа не увенчалась успехом настолько, что я едва не осел за решеткой. Увидев на Авеню Искусств пожилую сухощавую даму в золотой оправе, я грациозно расшаркался, по-английски предложил помощь и уже попытался взять ее под руку, как вдруг, ни с того ни с сего, пенсионерка (как выяснилось потом, в полицейском участке, миссис Мелинда Кавендиш, бывший следователь, чья обильная родня до сих пор выращивает клюкву в пилигримском Плимуте) ударом карате сбила меня с ног. Лёжа на тротуаре, я продолжал молить о пощаде, но храбрая ниндзя месила меня без разбору по почкам, печени и обоим предсердьям. «Скажи спасибо, что она не подала за изнасилование, а только за ограбление», - подмигнул мне улыбчивый рыжий ирландец, когда-то служивший под ее началом. Друзья-миллионеры так и быть скинулись и внесли нужную залоговую сумму. Я получил срок условно, зато мой грустный индийский лендлорд, пока я томился в предвариловке, исправно кормил пятерых сибирских котов.

РЕЛАКСАЦИЯ

Я хотел найти сонату Бетховена,
Пульт насилуя всю ночь напролёт,
А они про волатильность биткоина
И про Коэна, что мастерски врёт.

ТЕТРАКАТРЕН 106. ПОЛЕ

У каждого случалось лишь одно
Беспечностью колышимое поле,
Где резвостью шагов предрешено
Грядущее томление в неволе.
Там иван-чай, люцерна и шалфей
Волшебным шлейфом тянутся за ульем,
Мерещатся полёты шалых фей,
И мы бредём подобно двум косулям...
Взяток пчелы - то ангел за душой
Возвышенной твоей сошёл устало,
И сузился до кельи мир большой,
Чтоб ты из праха музыкой восстала!
Как флайерсы, крылатки раздаёт
Прохожим спозаранку старый ясень,
Застыл с малярным валиком восход,
И охра густо капает с балясин.

БЛЕФ

По черепице ярко-рыжий кот,
Позевывая, движется: к роялю
С таким же равнодушием плывет
Лауреат бессменный за медалью.
Весь вечер верещавшие скворцы,
Ржаных коржей склевавшие полфунта,
Тревожно затаились, как стрельцы
В надвратной башне накануне бунта.
Что их объединяет? Страсть к игре!
Мечта Фортуну ухватить за перси!
Дымит, задумчив, шулер во дворе
Сигарой, привезенной из Нью-Джерси.
Хоть он не то что не продулся в дым,
Взял прикуп и домой примчал на «порше»,
Один, без Клары, за год стал седым,
И с каждым блефом партия всё горше.

ЦЕЛОМУДРИЕ

Нам трепет целомудрия завещан,
Его в тончайших складках обнаружь.
На зеркале не замечая трещин,
Возлюбенная принимает душ.
С огнями придорожного мотеля
Созвездия соперничать непрочь,
По чертежу купальника на теле
Легко ориентируется ночь.
Мороженщице юной дальнобойщик
К зиме подарит теплые меха,
Хмелея от перевозимых бочек
С запасом первородного греха.
А поутру ее подбросит в Монток,
Где ангельский наяривает хор,
Хоть из боязни ни она, ни он так
Не величали чаек до сих пор.