Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

ХИМЕРЫ

Если вы и вправду стремитесь, господа, к падению двух фашистских антинародных режимов Путина и Лукашенко, вы должны прежде всего выжечь всё, что так или иначе связано с памятью о советской заразе. Ни в одном из городов и весей Беларуси не должен больше маячить плешивый картавый истукан с протянутой рукой! У кого он клянчит милостыню, ответьте? У потомков раскулаченных, раскрестьяненных, обвиненных в "троцкизме" и "сионизме", ограбленных, расстрелянных, загубленных в проклятом ГУЛАГе? Все преступные штаб-квартиры КПРФ тоже необходимо немедленно взорвать! А заодно и поджечь все правления колхозов: восстание честных и трудолюбивых фермеров против идиотичного аграрного анахронизма! "Московский комсомолец", "Комсомольская правда", журнал "Знамя"... Чьё это именно знамя, позвольте вас спросить, господа "демократы", живущие в Нью-Йорке, Бостоне и других славных городах мира? Как вы смеете, скажите, безбожно лгать о "трампофашизме" и предлагать в мировые лидеры слабосильного и коррумпированного маразматика Байдена - если сами вы продолжаете печататься в советско-фашистском журнале "Знамя", получающем прямые дотации от Путина и его криминальной гебистской банды?! Нет. Тотальное уничтожение всякой памяти об Империи Зла - вот наш единственный путь! Сегодняшняя фашистская Россия сосет из своих недр нефть и газ: но ведь это же трупный яд разлагающейся Империи Зла, не будем об этом забывать! Её злобные зондер-команды сосредоточены сегодня уже не только на границе с Независимой Грузией, Независимой Украиной - но и на границе с Независимой Беларусью! Фантомная боль упыря, выделяющего избыточное количество желудочного сока в отсутствие привычного количества жертв... А на стенах музеев, на памятниках и мемориалах, посвященных Второй мировой войне, необходимо рисовать американские и британские флаги, профили Черчилля и Рузвельта: СССР никогда не победил бы гитлеризм без помощи союзников! Именно так надо бороться с путино-лукашенковским фашизмом, а не иначе. Святыни Победы над фашизмом необходимо не разрушать, а настойчиво и несгибаемо ДОПОЛНЯТЬ. Сотрите из памяти народов символы, химеры сознания - и тотчас падут агонизирующие, бредящие ими преступные режимы. Жыве Беларусь! Слава Украине! Россия будет свободной!

КОНФЕССИЯ И ПРОФЕССИЯ

К извозу Шевцов пришел методом проб и ошибок. До этого он занимался доставкой инвалидных кресел. Но однажды, вытянув из лифта нашпигованную электроникой каталку, он столкнулся нос к носу с лощеным адвокатом. «Тсс! - приложил тот палец к губам. - У вашей пациентки последняя стадия Паркинсона. Если подыграете мне при оформлении завещания, гарантирую полтора процента чаевых». - «Какова же моя роль?» - напрягся Шевцов. - «Просто выпихните старуху в гостиную, когда я начну сморкаться». Сказано - сделано. Заслышав сардонический чих, он утопил кнопку, и кресло с тяжелобольной миссис Раздербанти опереточно въехало в просторную залу. Противоборствующие кланы выстроились в две шеренги. Младшенький ее, Поццо, явно петушился, сицилиански гневно посверкивая на брата. «Итак, изъявитель подтверждает, что вилла с бассейном и парк «феррари» целиком переходят к синьору Джакомо?» - иезуитски проскрипел стряпчий. Трясущая головой в стиле «да-да-да, только отстаньте!», несчастная давно уже неспособна была проронить ни слова. «Что ж, так и запишем!» - адвокат что-то черкнул и, плюнув на красную печать, смачно приложил ее к узорчатой бумаге. «Ай’л килл ю, мазерфакер!» - разъяренно выкрикнул юный Раздербанти. Грянула беспорядочная стрельба. Инстинктивно юркнув под биллиардный стол, Шевцов призывал на помощь ангела-хранителя: «Ом махадевайя намах! Ом махадевайя намах!..» Забайкальский извод буддизма наш герой принял по воле Гименея. Будучи седьмой раз женат на миловидной Яночке, он отлично знал, что бурятское имя Янжин означает «Владычица мелодии». Она и впрямь обладала изысканным сопрано! Что поразительно, они прожили вместе двенадцать лет, но их любовь не ослабевала. С каждым разводом Шевцов географически смещался все восточней. Парикмахерша из Риги, специалист по высоким прическам. Одесская филологиня Люша, произносившая «сисиски», «мыска» и «ножницАми». Тбилисская плясунья из рода Багратиони. Крымская татарка Газиза, психотерапевт по призванию, тщательно вынимавшая из него селезенку. Скуластая Алма, дочь наркобарона из Астаны, с которой они поспешно репатриировались в Израиль. Затем недолгий брак с резвой блондинкой из Новосибирска, расписавшей граффити весь академгородок, и наконец - в это трудно поверить! - счастливая встреча с Яночкой-Янжин, в Бруклине, на сеансе акупунктуры... «Аум джалавимвайя видмахе нила-пурушайя дхимахи танно варунах прачодайят», - карабкаясь по бездыханным трупам итальянцев, Шевцов припоминал мантру, отвечающую за исправное либидо. После этого переполоха он безоговорочно подался в таксисты.

ВЗЯТКА

Живя в Нью-Йорке, я отредактировал с дюжину разных книг. Были там и мемуары угодившего в лапы к смершевцам артиллериста, и исповедь валютной проститутки, почему-то особенно яростно ненавидевшей администратора Большого театра, и даже история бухарских евреев от основания Первого храма... Вспоминается Фима Абрамов, старичок из Баку, с беспомощно-пронзительным взглядом. Сборник его рассказов мне подсунула беспардонно курировавшая всю русскую общину Лариса Шенкер. "Бывший архитектор, много ли он может заработать, таскаясь с сумкой курьера от одного небоскреба к другому?" - откровенно брякнула она. Я сел за компьютер. Фима до сих пор обожал своего отца, фармацевта из Феодосии, фотография которого, с тонкими усиками и сверкающими голенищами, была нежно приложена к рукописи. Отец и впрямь был красавец и, судя по всему, интеллектуал: сумел пересидеть белых в Феодосии, выкрутиться при погроме в Ростове-на-Дону. Рассказов в книге насчитывалось с полсотни, они были о том, о сем: как автору тяжело дается английский, как бакинцу чужда одесская ментальность, какие у него были женщины - верней, мечты о женщинах... Когда я закончил правку, он неожиданно мне позвонил. "Извините, Григорий, - с робостью в голосе сообщил он, - но вы затронули очень важные струны, и нам необходимо встретиться". - "Понимаете, я с авторами не встречаюсь. Свой гонорар я уже получил. Все вопросы к издателю". - "Нет! - взмолился он. - Во имя человеколюбия вы обязаны!" И мне пришлось назначить время.

Он явился ко мне, грузный и седой как лунь, в стоптанных башмаках, опираясь на палочку. "Присаживайтесь," - придвинул я кресло и пошел заваривать чай. "Видите ли, - осторожно начал Фима, - вот вы поправили мои рассказы, и я вам безумно благодарен. Но в некоторых местах я категорически несогласен, и это не дает мне спать". - "Хорошо, где именно?" Он стал приводить цитаты. "Да нет же! - возмутился я. - "Садясь на сабвей, свежая "Нью-Йорк таймс" шуршала в моих руках," - этот ляпсус встречается еще у Радищева! Кур на Песах режет шойхет, а не моэль: моэль обрезает младенцев! И потом, с чего вы взяли, будто кремлевские звезды выточены из рубина? Вы хоть представляете себе стоимость таких украшений?!" - "Давайте не будем спорить, - примирительно сказал он. - У меня к вам только одна-единственная просьба. "Собаки обидно выли на пустыре". Вы исправили на "обиженно". Нельзя ли вернуть обратно? Я вас очень прошу..." - "Конечно, дорогой Фима, - заулыбался я. - Меня так подкупило ваше отношение к отцу. Я смотрел на фотографию и не мог оторваться. Он был удивительный человек! Мне даже захотелось изучить фармакологию... Итак, решено: собаки выли обидно, а не обиженно!" Старик встал. Глаза его слезились. Из внутреннего кармана он извлек конверт. "Я знаю, что это не по правилам, но примите от меня дополнительное вознаграждение в сто долларов. Я не могу больше. Архитектором меня не взяли, а бегать курьером по Манхэттену, в шестьдесят лет, не так-то легко..." Я отказался, но он продолжал настаивать. На том и порешили. Фима облегченно вздохнул.

ВЫБОРЫ

Сашка Шрайбер вдыхает угрюмо
Сизый дым от ночного костра.
Ох, коварна проклятая умма,
Говорит он, и дико хитра!
Тянет щупальца к Белому дому,
Миллиардные взятки сует.
В самый раз отвечать по-плохому,
Кто бы выдал ручной пулемет?
Пятерых я лишился в Ираке,
Разумеется, лучших парней.
Профессура, плети свои враки,
Все равно мы гораздо сильней!
Избежать не старается штампа,
Повторяет, как стелется дым:
Вся надежда на Дональда Трампа,
Если надо, я буду шестым!

БОГЕМА

Добывал по тусовкам работу,
Напускной разливая восторг,
Да и юностью третьей по счету
Ты меня огорошил, Нью-Йорк.
Вертикалей и горизонталей
Мне хватило тогда, ей-же-ей,
Хоть и свет не видал разудалей
И привольней твоих чертежей.
Такова уж реальность, поэты:
Без художников мы никуда!
Под гитару частушками спеты,
Наши вирши лишились стыда.
Геометрию каждого лофта
Изучали мы с рюмкой в руке,
Маяковского желтая кофта
Все морочила нас вдалеке.
Бороздили Бродвей, сухопары,
Забредая на «ист» как на «вест».
«Orange Bear» и подобные бары
Поставляли нам на ночь невест.
А потом, кувыркаясь в текиле,
Нагишом на пуанты привстав,
Хитроглазо о клоунском стиле
Распиналась одна из красав.
А потом - головой об решетку,
Чтоб помаду стереть на губах,
Иль, заначив последнюю сотку,
Из пневматики в друга бабах!
Опоясал ревнивца в кутузке
Полицейского циркуля круг,
Никакие верлибры по-русски
Не спасли от убийц и ворюг.
Возвращаюсь я к этим зигзагам:
Обвенчали их рак и цирроз.
Федеральным колышется флагом
Расписание звезд и полос...
Ох, и строго в отечестве новом,
Всех параграфов не перечесть!
Жаль, амбициям нашим грошовым
Не поможет ни взятка, ни лесть.
Но предчувствие славы однако
До сих пор не на шутку свербит -
Там, где тайной масонского знака
Их матрас эмигрантский оббит;
Там, где линии для вырезанья
Лоскутов из предутренней мглы
Им расчерчивал мост Вераззано,
Заостряя тревожно углы...

КАДРИЛЬ

Зачем послали эскадрильи,
Вооружили «Хизбаллу»?
Затем, чтоб звуками кадрили
Ролдугин угождал Хуйлу.
Зачем настроили полмира
Страны огромной супротив?
Затем, чтоб слушала Пальмира
Вполне веселенький мотив.
Кто с правильными пацанами
Связался, тот води смычком.
А что не так пойдет в Панаме,
Учти: со мной ты незнаком!

О СОНЕТНОЙ ФОРМЕ

Что такое идеальный сонет? Итальянский ли, французский, английский, с перекрестной ли рифмой в катренах, со сдвоенными ли терцетами - все это может варьироваться и не столь принципиально по сравнению с главной детерминантой: изобретенный в четырнадцатом столетии четырнадцатистрочный жанр призван транслировать предельно четкую мысль - развивающуюся по законам эмоционального крещендо; философская наполненность при этом обеспечивается как согласованностью образов, так и органикой звуковой, аллитеративной. Вот пример из Арсения Тарковского:

* * *
Тот жил и умер, та жила
И умерла, и эти жили
И умерли; к одной могиле
Другая плотно прилегла.

Земля прозрачнее стекла,
И видно в ней, кого убили
И кто убил: на мертвой пыли
Горит печать добра и зла.

Поверх земли мятутся тени
Сошедших в землю поколений;
Им не уйти бы никуда
Из наших рук от самосуда,
Когда б такого же суда
Не ждали мы невесть откуда.

1975

Лирический герой как бы бредет по кладбищу, озирая могилы; конкретика в интродукции отсутствует: сонету ведь традиционно присуща лапидарность. Благодаря нарицательности сразу же, с первой строфы, вырисовывается общая картина - и на ее основе уже в следующем катрене формулируется первая философема: история рано или поздно разоблачает любое злодейство, а доброта и человеколюбие тоже, пусть порой и посмертно, обрящут людскую благодарность. И далее, в концовке, эта мысль получает неожиданное развитие (срабатывает элемент "детектива"): не судите да не судимы будете! Причем все это на фоне блестящей простоты рифм, игры ударений ("судА - самосУда"): клаузулы согласованны, пиррихий скачет поистине виртуозно - назначая зигзагообразную цезуру и тем самым словно иллюстрируя "мятущиеся тени сошедших в землю поколений"...

Или вот пример из раннего Мандельштама:

ПЕШЕХОД

М. Л. Лозинскому

Я чувствую непобедимый страх
В присутствии таинственных высот.
Я ласточкой доволен в небесах,
И колокольни я люблю полет!

И, кажется, старинный пешеход,
Над пропастью, на гнущихся мостках
Я слушаю, как снежный ком растет
И вечность бьет на каменных часах.

Когда бы так! Но я не путник тот,
Мелькающий на выцветших листах,
И подлинно во мне печаль поет;

Действительно, лавина есть в горах!
И вся моя душа — в колоколах,
Но музыка от бездны не спасет!

1912

Здесь мысль автора развивается по иному сценарию. Герой, заявляя о своей боязни высоты, намеренно вводит нас в заблуждение: мы начинаем верить, что он путешествует в горах, взбирается на колокольню. Но уже из второго катрена становится ясно: он всего лишь сидит в кабинете, устроившись поудобней, и рассматривает старинные гравюры... Однако не все так просто (и опять "детектив"!): из завершающих терцетов мы узнаем, что замкнутое, схоластическое бытие героя отнюдь не устраивает, он рвется в реальности повторить подвиги изображенного на выцветших листах пешехода. Изведать лавину и колокольный звон наяву. И при этом сознает: музыка от бездны не спасет! А это ведь и судьба самого Осипа Эмильевича: кто как не он всегда существовал "над пропастью, на гнущихся мостках", при том что небесный дар так и не смог уберечь своего обладателя?.. Мастерски сочетая два образа - гул лавины в горах и перезвон колоколов - автор подводит нас к иносказательной философеме, равно на обоих образах построенной. И опять - абсолютная органика, все тона и полутона подчинены общей цветовой гамме, а мысль пульсирует по заранее продуманной траектории: и ее закольцованность совпадает с окончанием ограниченного законами жанра высказывания.

Вот что наиболее ценно в любом сонете: умение повенчать форму с содержанием в условиях дефицита версификационного пространства. Так повенчать, чтобы они прожили дружно всю жизнь и обрели бессмертие в один и тот же день.










LikeLike · · Share

АНАЛОГИЯ

Несколько лет назад я споткнулся на лестнице, повредив левое колено. Поскольку оно не переставало ныть, я приобрел в CVS Pharmacy хитрый компресс: жидкая консистенция в резиновом плоском резервуаре, которую велено было закипятить. Внутри плавала аллюминиевая круглая бляшечка, и как только я вынул грелку из кастрюли (а содержимое все еще оставалось жидким), я, следуя инструкции, щелкнул этой бляшечкой - специально имевшей искривленную форму. Клубы спонтанной кристаллизации мгновенно обступили ее: компресс затвердевал от первопричины к самым дальним своим окраинам. Наконец, он весь сделался дубовым, его можно было использовать как орудие убийства. Прикладывая его регулярно, я время от времени испытывал облегчение, хотя окончательное исцеление мне принесли занятия в тренажерном зале... Но речь не о том. Любое тоталитарное государство становится тоталитарным ровно по такой же схеме. Еще недавно, казалось бы, все было тип-топ, в рамках общецивилизационного развития, где-то даже мейнстрима, простите за выражение: и вдруг... Щелкает одна-единственная кривая малюпусенькая бляшечка - и все вокруг разом цепенеют, дубеют, дебилизируются, на уровне коллективного бессознательного (или осознанного?) несут несусветную дичь. Поголовная паранойя блокирует развитие государственных и общественных институтов. Полный ступор. Страна безнадежно затвердела. Бляшечка... Все ждали, что она когда-нибудь выстрелит. Почему ее вовремя не извлекли, не распрямили? Ведь при нынешних нанотехнологиях это поистине плевая операция! Однако проблема в другом: компресс (то бишь страну) двадцать пять лет кряду кипятили на медленном огне. Он, компресс, был уже умственно и нравственно готов к подобному щелчку. Заветному или роковому - теперь уж не суть важно. На смену переливчатой гибкости, пластике форм, пришло кондовое одеревенение. Кого это вылечит, кому поможет? Спросите кривую металлическую бляшечку: она ждала своего звездного часа, неусыпно контролируя температуру изнутри. Даже если бы пальцы Всевышнего не прикоснулись к ней в нужный момент - она щелкнула бы сама по себе. Из светлого энтузиазма и в силу особого видения истории.

ЗАНИМАТЕЛЬНАЯ МЕТЕОРОЛОГИЯ

Став поневоле нелегалом, я снял подвальную хибару у одной бухарской семьи в Квинсе. Люба числила себя глубоко религиозной. «Миша-а, свечи неси!» – в преддверие шабата трубила она, вбивая меня в землю своим слоновьим топотом. Супруг ее не на шутку хворал. Впрочем, это не мешало ему, лузгая на крыльце семечки, окликать жильца междометием: «Э!» – «Слушаю, Миша. В чем дело?» – «Э! Курить бросай, да? Дом спалишь». – «Хм. Я думал, четырехсот баксов в месяц достаточно, чтобы меня не учили жить». – «Дурак, для тебя же лучше, да?»

Collapse )

ПОЛЯК ИЛИ ЕВРЕЙ?

Эдмунд Иодковский был поляк, а не еврей. «Чего они все ко мне цепляются? – недоумевал он. – Ведь я же поляк, а не еврей!» Комсомольские задорные песенки больше не приносили дивидендов. Через пародиста Иванова он заручился спонсорством Российской товарно-сырьевой биржи и основал газету «Литературные новости». Меня решил назначить ответственным секретарем.


Collapse )