Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

20 АПРЕЛЯ 1986 ГОДА

Освященным елеем собороваться
Предстояло на Пасху стране,
И клубилась под пальцами Горовица
Боль столетия точно во сне.
Завивался туман над расселинами,
И безумные ноты впотьмах
Шевелились во рвах недострелянными,
Недомученными в лагерях.
Эти звуки в Нью-Йорке транслировали
За шесть дней до трагедии, но
С детством киевским ассоциировали
Исполнителя мы все равно.
И программки от скрябинской саговости
Трепетали в руках у послов,
Так душа, воспаряя при благовесте,
Перелистывает Часослов.
И не думала об Апокалипсисе
В мягких ложах московская знать,
Чтобы выстрадали и покаялись все,
Оставалось реактор взорвать.

О ПОЭТИЧЕСКОМ ВУЛКАНИЗМЕ

«Везувий зев открыл – дым хлынул клубом – пламя
Широко развилось, как боевое знамя.
Земля волнуется – с шатнувшихся колонн
Кумиры падают! Народ, гонимый страхом,
Под каменным дождем, под воспаленным прахом,
Толпами, стар и млад, бежит из града вон», –
так Пушкин, вдохновленный картиной Брюллова, описывал гибель Помпеи в 1834 г. Наверное, если б русскому классику все же удалось хоть однажды выехать заграницу, он первым делом посетил бы Италию, не обойдя вниманием и этот величавый могильник цивилизации. Тем более что извержение вулкана так явственно напоминает попытку государственного переворота, вооруженное восстание, народный бунт – о которых он в последние годы размышлял неустанно. Да и в историю с бурной ревностью и вызовом на дуэль он ведь, если прибегнуть к метафоре, ринулся очертя голову, подобно мыслителю Эмпедоклу, бросившемуся в раскаленное жерло Этны...
И как тут не вспомнить другую трагическую фигуру – поэта, родившегося на 10 лет позже, в Бостоне? Стихотворение это, включенное во многие антологии, было написано на заказ, по просьбе бывшего епископального священника, читавшего серию лекций по ораторскому искусству и вокальной философии. Однако оно так и не было им использовано (вероятно, его отпугнула чрезмерная экспрессия стиля):
«Были дни, когда Горе, нагрянув,
Залило меня лавой своей,
Ледовитою лавой своей.
Были взрывы промерзших вулканов,
Было пламя в глубинах морей –
Нарастающий грохот вулканов,
Пробужденье промерзших морей.
Пепел слов угасал постепенно,
Мысли были осенние стылы,
Наша память усталая стыла»
(Э.-А. По «Улялюм», пер. В.Топорова).
Простое и емкое сравнение пережитого горя с извержением воспринимается нами как нечто само собой разумеющееся. При этом, в словах американского романтика мы не ощущаем фальши: ибо тот недюжинный поэтический вулканизм, которым – креативно и эмоционально – обладал Эдгар По, давно уже сделался притчей во языцех... Впрочем, случалось что поэты интерпретировали данное природное явление и в сугубо эротическом ключе:
«...О девочка моя, Помпея,
дитя царевны и раба!
В плену судьбы своей везучей
о чем ты думала, о ком,
когда так храбро о Везувий
ты опиралась локотком?
Заслушалась его рассказов,
расширила зрачки свои,
чтобы не вынести раскатов
безудержной его любви»
(Б. Ахмадулина «Вулканы»).
Или, уже без тени самолюбования и заметно ироничней:
«Вулкан-красавец – с нею рядом.
Он за руку ее берет,
И под его тяжелым взглядом
Она дышать перестает.
Ее огонь желанья душит.
Рукой служанке давши знак,
Она сама светильник тушит,
И комнату объемлет мрак»
(Н. Олейников «Венера и Вулкан»).
В гавайских народных песнопениях есть история о Пеле, богине вулкана Килауэа, которая влюбилась в простого смертного по имени Лохиау. Жила она на крупнейшем острове архипелага и попросила свою сестру доставить ей возлюбленного на Кауаи (где и находился вулкан). Сестра согласилась при условии, что та не станет жечь своим пламенем священную рощу. Сделка однако была нарушена исчезновением объекта страсти, и Пеле, посчитав, что разлучница забрала юношу себе, подожгла рощу. В отместку сестра занялась с ним любовью на глазах у Пеле, а та - не замедлила с ответом: она убила Лохиау и бросила его тело в кратер. Горюющая сестра принялась откапывать тело, швыряя в воздух камни. Так древние поэты интерпретировали истечение магмы, случившееся в XV в. Оно продолжалось 60 лет, и лава покрыла 430 кв. км территории острова Гавайи. Недавно ученые обнаружили доказательства того, что народная хронология была верной, хотя еще буквально вчера геологи считали, что кальдера сформировалась лишь в 1790 г. в ходе серии мощных вулканических взрывов.
Символический язык поэзии, таким образом, представляется не совсем бесполезным для вдумчивого исследователя. Гибель знаменитой Атлантиды описал в своих диалогах «Критий» и «Тимей» великий философ Платон (который, впрочем, отказывал поэтам в самом праве на существование). В истории был реальный случай, очень напоминающий рассказ об Атлантиде: мощнейшее извержение вулкана Санторин на острове Тира в Эгейском море близ побережья Греции, произошедшее ок. 1600 г. до н.э. То же самое стихийное бедствие вдохновило древнегреческого эпика Гесиода на создание в 700 до н.э. монументальной поэмы "Теогония", где представлена битва великанов и богов на горе Олимп: до сих пор это единственные письменные свидетельства гигантского вулканического явления, и всё больше ученых приходит к выводу, что даже за давностью лет из них можно извлечь важную информацию.
В областях соприкосновения литосферных плит геологические процессы заметны особенно сильно. В свете этого факта, например, хайку японского поэта Мидзухара Сюоси (1892 - 1981), лидера новых традиционалистов, уже не может восприниматься как языковой эксперимент или вольная игра воображения:
«Вдруг из скопища туч
в дождливый сезон
выпадает вулканический пепел…»
(пер. А. Долина).
Сравните это, допустим, с чисто геометрической метафорой Бориса Пастернака: «Стога с облаками построились в цепь / И гаснут, вулкан на вулкане» («Степь», 1922 г.) – и вы со мной согласитесь. Всю жизнь обитая в равнинном рельефе и будучи избавлен уж по крайней мере от этой угрозы, автор всего лишь расслабленно предается умозрению.
Облик цивилизации меняется с каждым прорывом науки: но и она, вслед за древним эпосом народа, все же тяготеет к некой климатической и рельефной константе. Исландцы не мерзнут в своих домах благодаря геотермальным источникам: в стране вулканов не нужно тратить энергию на нагрев воды, достаточно подключить батареи к природному теплу. Так же работают общественные купальни и открытые бассейны: на дворе лютая стужа, а ты – плещись не хочу. Но и самый заядлый урбанист Рейкьявика гордится тем особым лингвистическим вниманием к деталям, которое он унаследовал от поэзии скальдов и от обеих «Эдд». Оно отразилось, в частности, в слове hraun – это застывшая лава или лавовое поле – и в его производных. Это типичный исландский ландшафт, запечатленный на фотографиях на туристических сайтах и в буклетах. Исландцы различают ровное лавовое поле helluhraun и неровное, непроходимое apalhraun. Кроме того, бывает незатвердевшая горячая лава hraunkvika (от прилагательного kvikur – «быстрый», «оживленный»).
По сути ведь и каждое стихотворение – это как бы застывшая вулканическая порода, еще недавно лизавшая расплавленным языком подножие словоизвергающегося сознания. В свое время я видел Тихоокеанскую сейсмически опасную зону с обеих сторон. Впечатления были настолько яркими, что впоследствии, вспоминая нашу литинститутскую поездку на Камчатку, я по молодости прибегнул, возможно, к излишней декларативности:
«Куя доспехи окаянно,
Циклопы ни в одном глазу,
А мы и в кратере вулкана
Сумели вырастить лозу!»
(«Апология»).
Зато спустя годы, оказавшись на тех же Гавайях, я решил попробовать себя в философской лирике:
«Дыши полинезийским ароматом,
О виртуоз
Свивающихся в обреченный фатум
Метаморфоз!
Присутствие ведет к исчезновенью,
Превратность форм
Шутя берет в базальтовую жменю
И штиль, и шторм;
По прихоти становится ущелье
Зыбучим дном,
И где струились иволговы трели –
Гудит паром...
Зачем же мы Бессмертья имя треплем?
От магмы пьян,
Главу поэмы посыпая пеплом,
Чадит вулкан, –
А ты стоишь над жерлом, величавый
Что твой Сизиф,
Случайную строку застывшей лавой
Вообразив...»
(«Гавайские элегии»).
Сегодня, издали наблюдая огненные реки, текущие по испанскому острову Ла-Пальма, я почему-то твердо убежден, что эта ужасная природная катастрофа непременно породит на Канарах крупного поэта. Присутствие ведет к исчезновенью: но и процесс исчезновения, его поистине апокалиптический размах, есть благодатная почва для литературного творчества. Гибель сжигаемого раскаленными потоками города подобна широкомасштабному аутодафе Средневековья, а также древнему ритуалу погребения у индуистов. С той разницей, что в роли брахмана или инквизитора выступает сама Природа.
Плодородный вулканический пепел преобразует ландшафт, а потоки раскаленной стихотворной речи, затвердевая, обогащают афоризмами и метафорами почву родного языка. Взорвавшись, вулканы Лаки, Кракатау и Тамбора убивали медленно и беспощадно, сметая на своем пути все надежды живых на продление истории. Но разве экспансия чуждой культуры, с ее несметным количеством знаковых имен, не уничтожает тем же способом своеобычность малого племени? Язык ацтеков, гереро, идиш, джунгарский – неужто они и впрямь обречены были на гибель самим Провидением? Или во многом это произвол «певцов империи»: таких как Редьярд Киплинг или Фердинанд Селин, с воодушевлением насаждавших словарь насилия, грамматику превосходства? Что такое вулкан для поэзии и поэзия для вулкана? Равны ли нашествие стихии и краеугольный миф о нем – в своей разрушительной и одновременно созидательной мощи новых слоев бытия? Или неизбежно восторжествует в нас, детях этой планеты, то глубинное, нестираемое представление о Добре и Зле, что заложено испокон, независимо от приращения смыслов?.. Об этом мы будем спорить до упаду – и, конечно же, в итоге не согласимся. Однако любой из нас, если он не конченый урод, охотно подпишется под миролюбивыми строчками немецкого классициста XVII в. Мартина Опица, воззвавшего к разуму в стихотворении «Везувий»:
«Природа адский жар вдохнула в грудь вулканам,
И мы обречены. Мы смяты великаном!
Ужель спасенья нет? И что нам предпринять?
На то один ответ: вулкан войны унять!
А иначе на жизнь мы не имеем права!
Одумайтесь! Хоть раз все рассудите здраво!
Ужель вас не страшит вид этих пепелищ,
Сознание того, что край наш гол и нищ,
Что храмы взорваны, что вечных книг страницы
Должны (о, варварство!) в прах, в пепел превратиться?»
(пер. Л.Гинзбурга)

ВОПРОСЫ К ЗАЛУ

Как нам реорганизовать "Газпром" и с кем вы, мастера культуры? Почему вам не обидно за державу, которая может повторить, замочив в сортире и сделав обрезание специалистам? Да, она утонула. Но что делать и кто виноват? Кем вы были до 17-го года? Вы записались добровольцем? Бойцом невидимого фронта? Купили бублички? Приобрели облигации государственного займа? Вместо того чтоб обнулять итоги Второй мировой войны в свете крупнейшей геополитической катастрофы XX века, иноагенты, поураганив в лихие 90-е, шакалят у посольств и кошмарят отечественный бизнес. Всё выковыряли из носа и размазали по своим бумажкам! Их прислали подглядывать, а они подслушивают: пока раб на галерах жует сопли годами, получая от мертвого осла уши... Ведь известно, что болтун находка для шпиона, а хлеб всему голова. Сегодня вы играете джаз, низкопоклонствуя перед Западом: но пока Москва Третий Рим, Четвертому рейху не быть! Пораскиньте мозгой сами: если бы у бабушки были определенные половые признаки, она бы превратилась в какого-то белого карлика. Так куда ж вам плыть, если тьмы низких истин вам дороже упоение у бездны на краю?.. Да, вы - тройка, семерка, туз, умом вас не понять, аршином не измерить. Квартирный вопрос вас испортил и денег нет, но вы держитесь, никогда и ничего не просите. Поймите же: вас много, а мы одни, сарынь на кичку! Взвейтесь, соколы, орлами, ёханый бабай! Выше знамя социалистического соревнования, японский городовой! Догоним и перегоним кузькину мать! Православие, самодержавие, народность - вот три источника и три составных части марксизма. И унитаз с золотой каемочкой - это советская власть плюс электрификация всей страны. Вот почему красота спасет мир, пока все счастливые страны похожи друг на друга. И какой еще симметричный ответ вы рассчитывали услышать на пресс-конференции с человеческим лицом, в отдельно взятой под стражу, где рак на горе свистнет, когда корова в лесу сдохнет?..

СУДЬБА ПОЛУКРОВКИ

Писатель Виктор Генкин был сыном еврея и белоруски. Он вырос в доме №10 по ул. Московской – единственном в Минске, который возвели, а не разрушили во время войны оккупанты (сперва туда вселились немецкие офицеры). Семья числилась вполне благополучной: отец его Калман Менделевич, капитан-интендант службы запаса, ведал строительством шоссейных дорог, а мать была замминистра легкой промышленности. Тем не менее одна запомнившаяся мне стычка развеяла идиллию. Наш общий знакомый, актер Артур Опанский, игравший эпизодическую роль в спектакле местного драмтеатра, украл из реквизита гестаповский кожаный плащ и стал повсюду в нем щеголять. Как-то он напоролся на Витю, и тот потребовал: «Чтоб я тебя в этом больше не видел!» Артур заартачился: «Попробуй сними». И тогда Генкин (а я его таким никогда не видел) яростно прорычал: «Думаю, что даже несмотря на недавний инфаркт, я с тобой справлюсь. Делай что говорят, щенок, у меня сестру сожгли!» Опанский сдрейфил и отказался от маскарада раз и навсегда.

С Витей мы познакомились там же, где произошел этот конфликт: на квартире у Кима Хадеева, человека яркого и противоречивого, диссидента-антисталиниста, проведшего не один год в тюремной психбольнице и пробавлявшегося теперь сочинением чужих диссертаций. Представляя меня Генкину, Ким радостно хмыкнул: «А вот и еще один полукровка!» (Позже я узнал, что это его «пунктик»: отец Хадеева был красный казак с Кубани, ярый большевик, а мать – еврейка, участница восьми внутрипартийных оппозиций 1910−30-х годов).  Впрочем, я не помню чтобы Генкина особо заботила национальная тема: это был любопытный и жадный до жизни космополит, испытывавший «тоску по мировой культуре». Когда я впервые попал в переплет (отчисленный из Политеха, я нанялся униформистом в цирк и не знал что дальше делать), он не преминул подставить плечо. Сам Генкин учился в Литинституте на заочном – мне же посоветовал поступать на дневное. «У нас там наметились перемены к лучшему,  – с воодушевлением рассказывал он, – проректор Сидоров человек европейски образованный, убежденный либерал, охотно помогающий талантам из провинции». Витя вручил мне рекомендательное письмо к преподавателю Евгению Лебедеву, ведущему специалисту по творчеству Ломоносова. Словом, направил мои беспорядочные метания в нужное русло: за что я до сих пор ему очень благодарен.

Жизнь его собственная складывалась непросто: в Белгосуниверситете, где царили рутина и казенщина, он не сумел удержаться, пришлось работать механизатором, испытателем тракторов на заводском конвейере. При этом высоколобые выпускники филфака неизменно чувствовали в нем ровню, так широко и глубоко он был начитан. А уж про связи его московские, да и по всему Союзу, вовсе молчу: Витя близко дружил и с бакинцами, и с самарцами, умел метко свести людей, сформулировать тему проекта или синопсиса, а то и лично его пробить, используя свою уникальную человеческую магию... «Знаешь, Гриша, – признался он однажды, – когда я вдруг понял, что пишу лишь ради самоутверждения, я бросил все к чертям и завербовался на Север!» Впрочем, причина была чуть сложней. В конце 60-х начался знаменитый брежневский «хапун», кто-то стуканул в «контору», что Витя читает запрещенные книги. Его сняли прямо с трапа самолета и привезли в КГБ на допрос. Следователь сообщил ему, что Кима собираются снова отправить в «психушку». На что Витя заплакал и долго распрашивал подполковника: «Чем я могу помочь Хадееву? Какие показания могут облегчить его участь?..» Тогда же, стремясь избежать пригляда органов, он и покинул Минск на долгие годы, работал на трассе бульдозеристом и экскаваторщиком, тянул газопровод "Дружба", пока не надорвал сердце (что и послужило причиной ранней смерти). 10 лет отсутствовал в родном городе. Приезжая в отпуск, закатывал щедрые сабантуи, водил компанию «по злачным местам», затем вновь исчезал, бродяжничал по белорусским деревням, летал «на юга» отогреть косточки...

Получив литинститутский диплом, он расстался с Севером и вернулся в столицу Беларуси. Мыкался по каким-то заводским многотиражкам, ненадолго устроился завлитом в ТЮЗ (пока после декретного отпуска не возвратилась «хозяйка кабинета»). Тогда же, на пару с Олегом Белоусовым, он задумал сценарий для «Мосфильма»: о тех самых экскаваторщиках, с которыми бок о бок работал и мерз в вагончиках. Но один из героев будущего фильма оказался детдомовцем: это не потрафило Григорию Чухраю, и он забраковал идею. "Знаменитый, но мудак!" – горько резюмировал Генкин... Куда больше радости принесла ему в 1998 г. совместная работа с замечательным минским мультипликатором Михаилом Тумелей. Витя написал сценарий по мотивам нартской легенды, рассказанной дедушкой внуку: и своенравная красавица, благородные силачи, справедливые боги в ярких костюмах заплясали на экране, сражаясь и соперничая в искусстве, гордыне и любви! Тогда же он и женился на Лидии – директоре студии и картины, тоже осетинке по национальности. Брак оказался счастливым, но, к прискорбию, недолгим.

Вот что пишет в своих мемуарах журналист Олег Белоусов: «Первый инфаркт случился у Виктора сразу после возвращения с Севера. Витя не сдавался, бегал, старался следить за здоровьем и писал, писал... Он жил тогда в районе Комсомольского озера. Его стол стоял у окошка на первом этаже. На столе, что совершенно не присуще Вите, был абсолютный порядок. Рукописи он складывал в чемодан. Иногда, когда я приходил к нему в гости, он читал мне отрывки прозы: про художника Миленького, который пытался связать воедино текущие параллельными путями миры; про Жанну Самари, портрет которой спас на северной трассе погибающего от холода экскаваторщика; про старого учителя, оборонявшего в 1946 году от бандитов детей в пионерском лагере; пронзительные рассказы о природе, о запахе сена, деревьях, грибах, лесных дорогах, ночевках на берегу озер... Удивительно связывался у него мир Севера с родной Беларусью, удивительно и естественно. Видимо, в самом деле ничего в жизни не случается просто так. Видимо, должен был родиться на белорусской земле Витя Генкин, должен был быть заброшен судьбой на немыслимые севера, чтобы слить, сплести воедино, как придуманный им художник со странной и такой беззащитной фамилией Миленький, два этих параллельно текущих мира, доказать судьбой своей, своей жизнью, что две параллельные линии в мире человеческих судеб не подвластны простой Эвклидовой геометрии».

Еще в конце 50-х, окончив школу, Витя много путешествовал по СССР со своим другом, прозаиком Константином Тарасовым, оставившим любопытные заметки: «В юности у меня был приятель, с которым мы пережили вместе несколько приключений. Однажды в милицейском отделении Ялты, ночью, когда пограничники задержали нас за ночлег под кустом в городском парке и, объявив бродягами, сдали милиции, мы, подписав обещание покинуть город в 24 часа, помечтали о будущем и решили, что вспомним это приключение в 2000 г. на Новый год. Тогда до него оставался 41 год. Вот уже до 2000 г. осталось рукой подать, приятель мой давно умер... и вспоминать те давние наши приключения могу я один. А это совсем не то, что вспоминать вдвоем».

Увы, сейчас, когда я пишу эти строки, нет на свете уже ни Белоусова, ни Тарасова. Зато есть избирательные свойства памяти, и есть концепция прошлого: выстраданная десятилетиями и потому небезосновательная. Помню, как в конце 1983 г. они вдвоем зашли ко мне в общежитие попить чайку. Костя Тарасов, с его деревенскими корнями, тогда подвизался редактором в журнале «Неман», успешно публикуя исторические романы по истории Беларуси. А Генкин – по-прежнему маялся, разрываясь между северным сиянием и лекциями на заочном. Жадно, урывками слушая именитых наших преподавателей, разглагольствоваших о соборности и пассионарности, он наверняка испытывал раздвоение личности: ведь приходилось возвращаться за Полярный круг, к народу-богоносцу, и, откупоривая чекушку, изъясняться с работягами куда менее изысканно... Мы поговорили о том, о сем. Костя, выглядевший официально, в костюме и при галстучке, на секунду куда-то отлучился, и Витя грустно прошептал: «В издательстве «Мастацкая лiтаратура» никак не выйдет мой первый сборник. Редактор придирается к каждой строчке: дескать, и здесь ты пытаешься протащить свое еврейство! Мне уже за сорок, а я до сих пор не могу дебютировать». И в глазах его сверкнули слезы, которые я запомнил на всю жизнь... Между тем ведь свою главную повесть он посвятил двум братьям, жившим в соседнем доме. Мать-одиночка горбатилась уборщицей, зарабатывая гроши, и Толик с Жорой пошли по скользкой дорожке. У каждого на счету было по несколько «ходок». Обоих Витя отлично знал: Жора в детстве слыл заядлым книгочеем, с ним было о чем побалакать. А потом он сел за убийство и был зарезан где-то в лагере. Обычная история, но написанная точно и пронзительно, на пределе откровенности. Жаль, что после смерти своего друга ни Белоусов, ни Тарасов не озаботились тем, чтобы опубликовать тексты Генкина в одном из литературных журналов, или на каком-нибудь популярном веб-сайте: у них ей-богу было на это время! Впрочем, и его еврейские наполовину соплеменники - живущий в Израиле поэт Григорий Трестман, к примеру, который, помнится, к живому Вите очень даже тяготел, - не проявили особого энтузиазма в этом начинании...

«Гриша! – помню, воскликнул однажды Витя в гостях у Кима, в деревянном бараке на улице Киселева. – Ты поступил в Литинститут, едешь учиться в Москву, с чем я тебя искренне поздравляю. При этом учти: я изъездил Сибирь, Урал, Северный Кавказ, жил годами в морозильнике посреди тундры. Пацаны устраивали поножовщину, однажды нарочно уронили с крана плиту, расплющив вагончик с картежным должником. И тем не менее самое страшное место, когда-либо мною виденное, это общежитие Литинститута!..» И вот - книга Виктора Генкина «Крестовая гора», небольшого формата, в сиреневой обложке, давным-давно стала библиографической редкостью. В плохом смысле слова: ибо ее сегодня нет почти ни у кого. Нет ее, увы, и в моей библиотеке: в свое время мне экземпляр не достался, да и в последующих переездах из страны в страну, из города в город, он вряд ли бы уцелел. Сегодня мне бесконечно стыдно, что я эту книгу не приобрел и не сохранил. Но стыдно мне и за страну. За язык и за культуру. За оба народа, к которым писатель неотъемлемо принадлежал. За то, что обе его нации не сочли достойным памяти и бережного отношения наследие прекрасного, умного и тонкого творца. За то, что до сих пор в нашем беспощадном мире людям вменяют в вину их «межеумочность», двоичность их менталитета и творческого сознания! Кто выигрывает, скажите, от принципа «стенка на стенку», от строгой прописки каждого в определенном этническом стаде? Лучшим французским стилистом был еврей-полукровка Пруст, а самыми яркими из поляков – «полтинники» Шопен и Мицкевич. В Америке с этим проблем не было почти никогда. В России же последних десятилетий – это противоречие постепенно становится преодолимым. Будем надеяться, что и минский читатель, минский архивариус и минский литературовед однажды очнутся, преодолеют незримую границу, отвергнут рутину и равнодушие и прислушаются к большой искренней боли во имя торжества справедливости.

КРАЕВЕДЕНИЕ

Выйди на Свислочь с её ампиром
Казарменным – всколыхнётся
Тяга школярская к тырам-пырам
Весеннего флотоводца.

Впору бумажный пускать кораблик,
Мы за зиму так озябли,
Скоро набухнут завязи яблок,
Готовь к субботнику грабли.

Глянь беспристрастно: а что мы знали
О крае родном? О чём нам
Грифель и ластик, гремя в пенале,
Талдычили в веке тёмном?

Байки травили про гнёт магната,
Ударный труд сталевара,
Блеяли в душном хлеву ягнята,
Учёность устаревала.

Речь Посполитую, свитки Торы,
Латинский шрифт инкунабул –
Всё неудобное для «конторы»
С доски историк сошкрябал.

Прошлое выхолощено, а где же
Вся суть бытия земного:
Несвижа-града зоркая вежа
И печь с изразцами Шклова?

Где подношенья раввина ксёндзу,
С венгерской саблей хорунжий,
Запах одетой в бархат и бронзу
Гостиной вальсов и пуншей?

Где продразвёрстка по всем поветам,
Божниц поруганных груда,
Будни ревкома, стрёкот дуэтом
«Максима» и «ундервуда»?

Где же купанья в лазурных водах,
Прогулки в парках зелёных
Граждан, имевших право на отдых
В местах не столь отдалённых?

Где тот румянец свежий на халах,
Христова Пасха в скворешнях,
Пепел сожжённых, эхо в подвалах
Просторных энкавэдэшных?..

Целит штаб округа шпилем в купол,
Как ствол берданки в берлогу:
Здесь я когда-то по лужам хлюпал,
Теряя страх понемногу.

Здесь я бродил, подмечая в зёрнах
Уже восковую спелость,
В слуцких ткачей поясах узорных –
Уже войсковую смелость.

Грезя на набережной в беседке,
О древней думал стоянке,
Что даже там троглодиты-предки
Святили жрецов останки.

Не превратят в полигон культуру,
А лики икон – в мишени,
Те, кто в гостях засиделся сдуру,
Реки перекрыв теченье!

Время рога обновить, сохатый,
Почистить пёрышки, зяблик,
Купы, белейте над мирной хатой,
Свободно плыви, кораблик!

ПАРАД

Всё разумно в цветущем краю,
Воеводы насилуют падчериц,
Меч Фемиды тупей к острию,
Перед свадьбой здесь варят кутью
Из лягушек и ящериц.

За безбрачье с кастратов налог
Неусыпно взимая на хорах,
Казначей золотит потолок –
Чтоб обклеить купюрами впрок,
Оприходовав ворох.

На охоте танцмейстер главарь,
Заправляет балами сокольничий,
Свинопасом составлен букварь...
Ты и в бане особо не вольничай,
Знает грамоте царь!

Августейший заика гуняв,
Но усишки нафабрены в раме:
Портретиста нам выписал граф.
Выплывает ладья в ледостав
С двумястами гребцами.

Запускать цепеллины, шары –
Дозволяется ближе к предгрозью.
Иереи к кокоткам щедры:
Пеньюар из дубовой коры,
С беладонновой гроздью.

Расширяет зрачки благодать,
Судьбоносна гвардейская стать,
Время чепчиком славить сраженья!
Ибо страху дано обладать
Лишь браздами прельщенья...

Что ни день твой жених веселей,
Канцелярии стиль телеграфней,
Галуны и обшлаги – елей
Для того, кто поел кренделей
И почил среди дафний.

Так о чем ты в светелке одна
Пригорюнилась? Чай, по Европам?
От свинцовых белил чуть бледна,
Знай глазей на парад из окна
Со слоновьим галопом.

ГЕРАЛЬДИКА

Двум вяхирям в чаще густой
Порядком обрыдло:
Сороки ругают застой,
Безропотность быдла,
Но взбалмошна их трескотня
Про равенство, братство,
Ведь цель у тебя и меня –
Повыше забраться.

Присядем-ка, друг, на мосту,
Ведь мы же погодки,
Легко отличим на лету
Острог от слободки,
Величие ж этих полей
Нам важно, не скрою:
Орды Золотой мавзолей,
Взращенный Литвою!

Всё чин-чинарем испокон,
И скифским курганом
Победно торчит террикон,
Грозя уркаганам,
Пытавшимся всех обокрасть
В лихую годину,
Картишки кропленые в масть
Раздав господину.

Ан выстоял наш рудокоп,
Пришельцев отвадив,
Их клан мафиозный огрёб
Румяных оладьев!
Хоть шахту закрыли, ввиду
Дотаций нещедрых,
Еще в позапрошлом году,
Заботясь о недрах...

Зато кабанов и косуль
Хватает в округе,
Охотится вволю куркуль
Себе на досуге –
Из тех, кто не морщит чело
В нелепой обиде
И ловко умеет бабло
Всучить Артемиде.

Жаль, с речкою что-то не так,
Мельчает икорка,
А раньше водился судак,
Сазан, краснопёрка,
Да выброс метана, поди,
Сказался на водах...
Зато у червей впереди
Заслуженный отдых!

В аптеке – шаром покати,
Зато с пилорамы
Приход зазывают к шести
В сусальные храмы:
На Радоницу поминать,
Скорбеть о сих малых,
Обретших свою благодать
В кромешных завалах...

Наш город – я песни о нём
По радио слышу!
Давай-ка мы перепорхнем
Под славную крышу:
Дворянским собранием дом
Торжественно звался,
Теперь нам кружиться вдвоем
Под магию вальса.

Фуршет бы еще поклевать,
Да в мэрии пусто,
Зато мастерам исполать
Святого искусства!
Лепнину карниза цени,
Узор капители,
Теперь мы с тобою одни –
Достигшие цели.

Загнав азиатам в ларёк
Свою багряницу,
Манатки собравшие в срок –
Отцы, за границу
Сбегая оравою всей,
На гербе забыли
Меркуриев жезл кадуцей
И рог изобилья.

ДЕКАБРИСТЫ

С арестами уж рыщет Дибич
По петербургской мостовой,
А так хотелось утром выбечь
И впиться в небо над Невой -
Застав оранжевую кромку
Гранитных сводов поперёк,
Что возводили в дар потомку
Отпущенные на оброк...
Но ель пушится, заусатев,
И по сугробам, не юля,
За вольнодумцами усадеб
Волнисто скачут соболя.
И мы, пускай сравненье грубо,
Догадкой вдруг озарены:
Сродни искусству лесоруба
История родной страны!

КОЛУМБ

Была ль настроена, ответь,
Картушка компаса по стрелке?
В окрестных рифах воды мелки,
Непросто гавань присмотреть.
Штурвальный хлещет в темноте
Из горлышка своей бутыли.
Вот острова, к которым плыли:
Вдруг выяснится, что не те?

Внезапно выявив подлог,
Космографы и богословы,
Со страху клеветать готовы,
Укажут дружно на Восток:
Мол, то исмаилитских сект
Послушник, хитрый пёс султана,
Нам в головы втемяшил рьяно
Свой разорительный проект!

И все, кто робко замирал,
Сокрыв просчёты и огрехи,
Когда на палубе доспехи
Твои бряцали, Адмирал,
Пойдут предательски вразнос,
Катя на генуэзца бочку:
Ведь гений тянет в одиночку
К погибели швартовый трос...

Но нет! Отсрочка суждена
Историей. За всё в ответе
Ты лишь теперь. Пяти столетий
Флотилия коснулась дна.
Пробиты днища, на мели
Дрейфует флагман, опозорен.
В тебе резни и рабства корень,
Суду ограбленных внемли!

Колумб, ты людям не дарил
Картофеля и кукурузы:
Не зря, мосласты и кургузы,
Как стая яростных горилл,
Низвергли наземь силуэт
Они лгуна и лиходея!
В чем главная твоя затея?
В приобретенье эполет?

Для мореходства, к чёрту спесь,
Не сделал ровно ничего ты!
Для беженцев вводили квоты
В Аддис-Абебе, а не здесь!
Твой рай от топки, тесака,
Не спас ни одного китайца
Еврея, грека: век скитайся –
Здесь только немочь и тоска!

Предприниматель не обрёл
Раздолья в наших палестинах,
На верфях, пашнях и турбинах
Не зрел величья ореол;
Айфон, лэптоп и марсоход
Внедрили, кажется, в Багдаде,
А в Кремниевой – скуки ради,
Гнобят на каторге народ!

И точку в бойнях мировых
Не ставила сия держава,
Лелея лишь закон и право,
Удар блокируя поддых,
Предоставляя щедро кров
Преследуемым всех религий
И молотя снопы на риге,
Чтоб избежать голодных ртов...

Неисчерпаемости благ
Не припишу я континенту,
Где я, платя смешную ренту,
Томлюсь на шее у трудяг;
Не вштыривает героин,
Марихуанна, кокс и виски
Уже не в жилу мне и киске,
Пока мужает третий сын.

Гордец, повинен в этом ты!
Ты жаждал золота Офира –
Коварный краснобай, проныра,
Угрюмый символ нищеты!
Стволу мачете не чета,
Как выродилась, я балдею,
В панафриканскую идею
Американская мечта!

За всё ответишь! Очи ввысь
Не заводи пред стаей ражей,
Лазутчик папы, потрох вражий,
Но с пьедестала кувыркнись!
Про Гроб Господень королям
Ты намекал перед отплытьем:
За это месть свою насытим,
Как втайне учит наш имам.

СИМВОЛИЗМ: ОПЯТЬ ПРОМАХ

В воскресенье в парке "Патриот" под Москвой патриарх Кирилл освятил храм Воскресения Христова, он же Главный храм Вооруженных сил России – самый большой православный храм, построенный в стране со времён восстановления храма Христа Спасителя. Все его параметры исполнены символизма: высота звонницы – 75 метров (75 лет со дня окончания войны), диаметр барабана главного купола – 19,45 метра (это понятно: дата окончания страшнейшей бойни XX века), высота малого купола – 14,18 метра (столько дней продолжалась Великая Отечественная).

Проблема в том, что сам метр - как единица длины - был введен не в православной России, а в католической Франции, да еще и в период Французской Революции. 7 апреля 1795 г. Национальный Конвент принял закон о введении метрической системы во Франции и поручил комиссарам выполнить работы по экспериментальному определению единиц длины и массы. В 1792-1797 гг., по решению революционного Конвента, французские учёные Д'Аламбер и Мешен измерили дугу парижского меридиана длиной в 9°40' от Дюнкерка до Барселоны, проложив цепь из 115 треугольников через всю Францию и часть Испании. Так, собственно, и родился метр.

Будем откровенны: католицизм никогда не приветствовался в России. В брежневское и постбрежневское время в Москве существовал лишь один католический храм - на ул. Н. Неждановой. Не говоря уж о том, что даже сменовеховцы более всего были озабочены "экспансией католицизма" (см. сборник статей "Россiя и Латiнство": хотя один из лучших русских поэтов-символистов Вяч. Иванов прекрасно трудоустроился при библиотеке Ватикана). Что ж, может быть, Путин и Шойгу имели в виду именно Французскую Революцию? Тогда странно. Ведь её девиз: "Liberté, Égalité, Fraternité" - впервые прозвучавший в речи Робеспьера - вовсе не подразумевал преследований Свидетелей Иеговы, кришнаитов, "неправильных" раввинов и муфтиев, установления тотального диктата "титульной" религии: чекистского ортодоксального православия.

Словом, мне кажется, что ни Путин, ни Шойгу, ни их проверенные на вшивость консультанты, имиджмейкеры и спичрайтеры, неспособны заранее точечно проследить всю цепочку используемых ими в идеологических целях терминов, международных и общенациональных символов, мер длины, весов и точек отсчета. Поприще, верста, цепь, шест, сажень, аршин, локоть, пядь, вершок: почему именно я, живущий в изгнании вот уже 27 лет русский еврей, мечтавший когда-то о престижной карьере литератора, но ставший лишь низкооплачиваемым водителем такси и развозчиком пиццы, должен напоминать им об этом? Строите символически важный военно-православный храм - где каждая маковка призвана олицетворять победу руссов над татаро-монгольским игом? Флаг вам в руки, как говорится! Но - прочтите хотя бы чеченскую "Википедию". Раз уж вы на гугле навсегда забанены.