Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

УИК-ЭНД

1
Душа, как мертвая царевна,
Освободителя ждала,
И безурядица вседневно
Вершила внешние дела.
Подобная межледниковью
Эпоха брезжила вдали
И ободряла участь вдовью
Истосковавшейся земли.
Под сенью острова Элизабет
Качался ялик, на мели забыт.
2
И черный угорь, белый окунь
В Шпионском теплились пруду,
Покамест ива тихий локон
Сушила, выплакав беду.
И зайцы ерзали, покамест,
Пейзаж сбивая набекрень,
Под фарами струился, ямист,
Асфальта приводной ремень.
Луна фигурно склоны красила,
И кузов тарахтел у «крайслера».
3
Приятель мой, охотник Сесил,
Гроза всех уток и косуль,
На карантине стал невесел,
Садясь как стеклышко за руль.
И вот, из Арлингтона в Хингам
Затем-то и спешили мы
К лукавым хохотушкам Ингам,
Чтоб разорвать оковы тьмы.
А как заткнешь округу за пояс,
Не зависая и не цапаясь?
4
Они снимали, не поверишь,
Просторнейший второй этаж
На голове у миссис Черриш,
Обеим тридцати не дашь:
Одна блондинка, а вторая –
Чернява, к бабке не ходи...
Весь день, друг с дружки угорая,
Цепляли к прядям бигуди.
От нас просили только рислинга:
Башка не кружится и кисленько.
5
Но ящик я сберег с июля,
В компании залить глаза...
Запомнить как «киндзмараули»?
И я запомнил – «Кин-дза-дза»!
Двух Инг разыгрывая, Сесил
Гримасничал: «No smoking, bro.
No drinking». Пел и куролесил,
Бренчал на банджо, бес в ребро.
И к нежным окончаньям инговым
Тянулись мы в экстазе свинговом...
6
А на заре хозяйка Черриш
К нам постучалась и внесла
Поднос тяжелый, и теперь уж
Пошло такое бла-бла-бла...
«Когда-то в центре я Бруклайна
Жила. Профессор мой, пруссак,
Визжал: пархат ваш Хайнрихь Хайнэ!
А я – в ответ ему: you suck!
Не стала с юдофобской крысою
Миндальничать, тем паче лысою».
7
И с нею собачонка корги –
Вельш-корги-кардиган, точней,
Любительница пьяных оргий
И в хлам обкуренных парней.
«Поедешь на охоту?» – Сесил
Сграбастал сучку. Та: «Тяв-тяв!»
Резвятся Инги, бьет из чресел
Витальный огнь ночных забав
(Они из Вустера – а вустерицы
С утра предпочитают устрицы).
8
В одно из антикварных кресел
Я плюхаюсь, набивши рот:
«Живее, помоги им, Сесил,
А мне и сэндвич подойдет.
Ведь он от омнибуса, верно,
Произошел? Впервой, небось,
Узрела омнибус таверна –
С того и блюдо родилось».
И устрицы из Новой Англии
Остроту оценили в ганглии.
9
Ни чуточки вас не колбасит
От марочных грузинских вин!
Подернут дымкою Кохассет.
Маяк мерцает, исполин.
Окрестные банкиры в масках
Еще храпят – такая рань...
«Что проку, Инга, в этих плясках?»
«Дай руку, Инга, перестань!»
Танцуем, обнимая весело:
Я – корги, миссис Черриш – Сесила.
10
А, чтоб ты сдох, проклятый вирус!
Да здравствует азарт регат,
Стрельба из лука, торт навырез,
Походы с сыном в зоосад!
Не чаял я моральный кодекс
Нарушить. Коль смутило вас –
Извольте отдыхать на водах-с,
Вам Баден-Баден в самый раз...
С почтенной леди, корги, Ингами
Мы славно погудели в Хингаме.

СЛАВЕ АНАНЬЕВУ

"А нам уже, Марговский, не до дружбы..."

                                          (Вяч. Ананьев)

Дружить с тобой - нелегкое занятье!
Так пыжится мальчонка, белобрыс,
Грызущих колбасу под пьяным тятей,
Свирелью отогнать настырных крыс.

Так теоретик нано-технологий
Пытается свой сколковский конвой,
Об аудиты вытиравший ноги,
Снабдить микроскопической пилой.

И так в бреду внушает Президенту
Получечен, что нужен нам Донбасс,
Георгиевскую в ладонях ленту
Размяв пред тем как сесть на унитаз...

Ах, Слава, ты - как яркая заплата
На заднице у импортной джинсы:
Но я - фарцуя - не обижу брата,
Не ссы!

ВОПРЕКИ

В траву мы падаем любить,
Где сонно вспархивает птица
И зонтиком ажурным сныть
Стыдливо норовит прикрыться.
Там колорадский паразит,
Гримасу диссидента скорчив,
Соцобязательствам вредит
И листья режет, переборчив.
Но в дореформенных рублях
Нам платят прочную стипуху,
И грех не выложить: бабах! –
Её в четверг на бормотуху,
На пачку «Примы», ивасей
И хлеба тминного буханку,
Чтоб, вопреки отчизне всей,
Подъем прошляпить спозаранку.

ЛАПША

Провел я детство с Андерсеном,
Под оперы Глюка и Гайдна,
Хорош трындеть о Сандерсе нам
И вешать лапшу про Байдена!

НАДПИСЬ

Через дебри я в августе
Продираюсь проворно,
Застревает нога в кусте,
Вся в царапинах тёрна.
Дуновением Африки
Полдень плавит опушку,
И сомы в рукавах реки
Настигают друг дружку.
Представляю как инеем
Край холма убелится,
Ресторан, кондоминиум,
Рододендрон и птица.
Не смущает декабрь её,
Раскраснелась семейка,
На экране Ди Каприо,
А в духовке индейка.
Здесь и ёлки похожие,
Дети дуются в скрэббл...
Боже мой, как давно же я
В милой юности не был!
Как изгибы влекли меня
Загорелых лодыжек!
На перилах два имени,
Помню, лупою выжег.
Эту надпись давнишнюю
Соскребли уж лет сорок,
Новой паре под вишнею
Брезжит таинство зорек.
Но погасли огни витрин,
Вспышка лет не вернётся,
Запах родины выветрен
В кленоварне вермонтца.
И где пили испанцы ром,
Бронзовеет некстати
Ископаемым панцирем
Старый форт на закате.

ВОДЫ ГАНГА

Затворничество в Гималаях
Прервав, спускается аскет
К мирянам, в скорбные дела их
Вникая раз в двенадцать лет.
Гостит в дому странноприимном,
Средь пенных молится валов,
Где к омовениям и гимнам
Приучен ткач и змеелов.
В его отяжелевших пасмах
Сокрыта нищенская власть,
Еще никем не поднят на смех
Сей дар возвысить и проклясть.
Немыслимо и быстротечно
Происходящее с людьми,
Но ты сурово, бессердечно
Долину празднеств не клейми.
Недаром устрица речная
Преображала те края,
Загадочно перерождая
Песчинку в чудо бытия.
Пока пророк бряцает бубном,
Единство шествует времен,
И жаворонка в гласе трубном
Прощальный свист укоренен.
Китайцу, кельту и шумеру
Лавиной горной брошен клич,
И да получит каждый в меру
Своей готовности постичь!
Раздоры наши пустяковы,
Когда душа, отринув гнет,
Разбив случайные оковы,
Устами к вечности прильнет.

КОМПОТ

Не помню как в армянском ресторане
Разговорились мы, на Шипсхедбэй,
Где шашлыки роскошные бараньи,
Никто их так не жарит, хоть убей.
Но, окуная лакомство в аджику
И ароматный пробуя коньяк,
Прелестную спросил я камбоджийку
Про белый храм и сине-красный флаг.
«Мне в этой майке по жаре так клёво», -
Без чопорности лишней отвечать
Привыкшая, она, к любви готова,
Пригладила лоснившуюся прядь.
И, чудо-башни древнего Ангкора
С груди ее трепещущей содрав,
Я Вишну целовал из мельхиора,
Болтавшегося меж соборных глав!..
За пьяного бродягу выйти замуж
Для кхмерки запредельная мечта,
Поскольку малярия там, и сами ж
Вы знаете, преступность, нищета.
К досаде, я считался нелегалом,
Ни ремесла, ни связей, ни бабла,
На «порше» рассекать по Сенегалам
Она со мной не скоро бы смогла...
Рычат мотоциклетные повозки,
В лачугах потрошат костистых рыб,
Свой силуэт на шумном перекрестке
Узнай, жестоко брошеный сахиб!
Ежу понятно, что у них в Камбодже
Не больно верят в «русские дела»,
В той майке и ушла она, компот же
Из сухофруктов - нет, не допила.

ДРУЖЕСТВО

Андрей Пестов, на фоне бонвиванов
И чопорных кривляк "Аэропорта",
Тихоней слыл, под перезвон стаканов
Не вырезая розочки из торта.
Зачисленный, когда ещё Андропов
Прогульщиков шугал в кинотеатре,
Не жаловал лубянских филантропов
И все делил по меньшей мере на три.
В общаге душной, меж славянофилов,
Ни разу он не допустил промашки,
Поскольку сознавал, что сам Вавилов
И тот, увы, не дожил до шарашки.
Бывало, мы с Мануком что-то стибрим
Из "Елисеевского", всем на закусь,
А он застолье потчует верлибром:
Поэзия, мол, наша сикось-накось,
На Западе давно без рифм поётся
Синтагму расковавшим корифеям...
Добро б такое услыхать от поца,
А ведь Пестов и не был-то евреем!
Короче, он сидел как бодхисатва
И дул в мундштук, пока перо Каткова
Скрипело подстрекательски и клятва
С гор Воробьёвых разносилась снова.
Мы рассекали с ним по Беловодью,
И он пешком собрался к Далай-Ламе,
Но, право слово, при такой погоде
Как разрулить с домашними делами?
Затем он год блатыкался в Париже,
Где втюхивал клошарам "Панчатантру":
Но кто б о местном порадел престиже,
Великому подобен Александру?..
В итоге, поплатилась "Пепси-кола":
Найдя у них презерватив в бутылке,
Он подал в суд, и зубья частокола
Смотрелись ладно при хозяйской жилке.
Мог стать трибуном, квестором, эдилом,
Служить в коллегии вигинтивиров...
Да так претило угождать мудилам,
Что он в конце концов вернулся в Киров.
Любить Москву - с её очередями? -
Уж целый легион, прошитый ими,
Смиренно опочил при главном храме
Со всеми юрисконсульства святыми...
Конечно, жаль, он не слыхал меренге
И не метал в апачей бумерангом:
Зато и шею не тянул в шеренге
Мечтающих лизнуть повыше рангом!
И что ему, скажи, в тирольском йодле,
Непризнанному новому Миклухо,
Коль эта вьюга завывает подле
Настроенного на шедевры уха?
Порой, когда в Вест-Роксбери сугробы
И я pissed off, легко представлю Вятку:
Вот курит он, коллега высшей пробы,
Приноровившись к среднему достатку,
Вот дружество, не заржавев, не сгинув,
Срывая с неба «занавес железный»,
Гудит, по воле русских палладинов,
Доселе не исследованной бездной!..

БЕЛЫЙ ШОКОЛАД

В нашей волгоградской роте Сережа Есюнин был, наверное, самым крутым мажором: отец его подвизался в столичном горкоме партии. Как он загремел в армию, вообще непонятно. Когда нас на все лето бросили в тихвинские болота, строить железку, он стал подозрительно часто бегать в сельпо. Однажды, озираясь, прошептал: «Марговский, ты тоже москвич, у меня есть для тебя хорошие новости». Мы отошли в лесок, присели с зарослях, чтобы сержант не углядел. Он достал из-за пазухи аккуратненькую коробочку, перевязанную розовой ленточкой: «Вот. Это швейцарский белый шоколад. Жри сколько хочешь. Мне одному ни в жисть не одолеть». Конфеты таяли во рту. На дворе стоял 84-й год, доступа к импорту у моей семьи не было отродясь. «Мы живем на Кутузовском, - жмурясь повествовал Сережа. - С детства я часто бывал у Старика. Внуки его ничего, с ними можно побеситься. Внучка, та даже на меня разок запала. Но я отверг. К внебрачному сексу отношусь отрицательно. Нас, гостей, Старик всегда встречал щирой улыбкой. Хороший был генсек, брови густые. И совсем не строгий, враньё. Эх, жаль, помер...»

По окончании учебки нас разбросали кого куда. Я не знал, что Есюнин попал в Монголию. Демобилизовавшись, решил с ним связаться: благо, в июле в общаге ни души, а московских знакомых кот наплакал. Ответила мне мамаша, деревенским баском: «Нет, Сереженька еще не вернулся. Он под трибуналом. Но это временно! Я звонила генералу. Как же так, говорю?! Мы вам две штуки сунули, вы нам обещали, что не забреют - забрили! Теперь вот еще две штуки: вы нас что, разорить хотите?!» - «А что произошло?» - искренне удивился я. - «Да складские прапора проворовались в жопу, а на него навесили. Он же наивный как зяблик, сынок-то мой родимый...» Я вспомнил белобрысого карлика, низкорослого, с крупным рельефным носом, бубнящего короткими перебежками, нервно ожидающего очередных побоев. После этого я звонил ей каждую неделю, утешал, интересуясь судьбой однополчанина. Когда же, вконец опустошив сберкнижку, родители вызволили свое чадо из чингиз-хановых степей, он неохотно подошел к телефону: «Кто? Марговский Гриша? Да, помню. Ели шоколад. Белый. Швейцарский. Да. Служили вместе. Полгода. С июня по декабрь. Что? Состыковаться? Можно, конечно. Но я не знаю, о чем мы с тобой будем говорить...» Я положил трубку и больше не звонил.

НЕ ПОСМЕЛ ОСЛУШАТЬСЯ

Жизнь - поистине забавный круговорот событий. Помню Москву начала девяностых. Я стою в длиннющей очереди за сахаром. "Полный идиотизм!" - возмущаюсь вслух, когда уже почти достоялся, а продавщица вдруг объявляет, что на два часа закрывает ларек: перерыв. Неожиданно, строгая рослая блондинка оборачивается ко мне и презрительно кидает: "Ну и что? А зато у вас в вашей Америке негров дискриминируют!.." Да, и вот еще один эпизод. Я в восьмом классе. Минск. Всю нашу школу выгнали на первомайскую демонстрацию. Мы шагаем в колонне по Центральной площади. Хохочем, поскольку накануне, в переулке, выжрали бутылку "чернил". Я как могу всех подначиваю, развлекаю товарищей. Вдруг, тетка с мясистым бородавчатым носом мне враждебно заявляет: "В Израиль пора уезжать!.." И что же.? Прошли годы, десятилетия. Неукоснительно следуя полученным сверху указаниям, я уехал в Израиль. И да, таки у нас в нашей Америке жутко дискриминируют негров.