Category: беларусь

Category was added automatically. Read all entries about "беларусь".

СУДЬБА ПОЛУКРОВКИ

Писатель Виктор Генкин был сыном еврея и белоруски. Он вырос в доме №10 по ул. Московской – единственном в Минске, который возвели, а не разрушили во время войны оккупанты (сперва туда вселились немецкие офицеры). Семья числилась вполне благополучной: отец его Калман Менделевич, капитан-интендант службы запаса, ведал строительством шоссейных дорог, а мать была замминистра легкой промышленности. Тем не менее одна запомнившаяся мне стычка развеяла идиллию. Наш общий знакомый, актер Артур Опанский, игравший эпизодическую роль в спектакле местного драмтеатра, украл из реквизита гестаповский кожаный плащ и стал повсюду в нем щеголять. Как-то он напоролся на Витю, и тот потребовал: «Чтоб я тебя в этом больше не видел!» Артур заартачился: «Попробуй сними». И тогда Генкин (а я его таким никогда не видел) яростно прорычал: «Думаю, что даже несмотря на недавний инфаркт, я с тобой справлюсь. Делай что говорят, щенок, у меня сестру сожгли!» Опанский сдрейфил и отказался от маскарада раз и навсегда.

С Витей мы познакомились там же, где произошел этот конфликт: на квартире у Кима Хадеева, человека яркого и противоречивого, диссидента-антисталиниста, проведшего не один год в тюремной психбольнице и пробавлявшегося теперь сочинением чужих диссертаций. Представляя меня Генкину, Ким радостно хмыкнул: «А вот и еще один полукровка!» (Позже я узнал, что это его «пунктик»: отец Хадеева был красный казак с Кубани, ярый большевик, а мать – еврейка, участница восьми внутрипартийных оппозиций 1910−30-х годов).  Впрочем, я не помню чтобы Генкина особо заботила национальная тема: это был любопытный и жадный до жизни космополит, испытывавший «тоску по мировой культуре». Когда я впервые попал в переплет (отчисленный из Политеха, я нанялся униформистом в цирк и не знал что дальше делать), он не преминул подставить плечо. Сам Генкин учился в Литинституте на заочном – мне же посоветовал поступать на дневное. «У нас там наметились перемены к лучшему,  – с воодушевлением рассказывал он, – проректор Сидоров человек европейски образованный, убежденный либерал, охотно помогающий талантам из провинции». Витя вручил мне рекомендательное письмо к преподавателю Евгению Лебедеву, ведущему специалисту по творчеству Ломоносова. Словом, направил мои беспорядочные метания в нужное русло: за что я до сих пор ему очень благодарен.

Жизнь его собственная складывалась непросто: в Белгосуниверситете, где царили рутина и казенщина, он не сумел удержаться, пришлось работать механизатором, испытателем тракторов на заводском конвейере. При этом высоколобые выпускники филфака неизменно чувствовали в нем ровню, так широко и глубоко он был начитан. А уж про связи его московские, да и по всему Союзу, вовсе молчу: Витя близко дружил и с бакинцами, и с самарцами, умел метко свести людей, сформулировать тему проекта или синопсиса, а то и лично его пробить, используя свою уникальную человеческую магию... «Знаешь, Гриша, – признался он однажды, – когда я вдруг понял, что пишу лишь ради самоутверждения, я бросил все к чертям и завербовался на Север!» Впрочем, причина была чуть сложней. В конце 60-х начался знаменитый брежневский «хапун», кто-то стуканул в «контору», что Витя читает запрещенные книги. Его сняли прямо с трапа самолета и привезли в КГБ на допрос. Следователь сообщил ему, что Кима собираются снова отправить в «психушку». На что Витя заплакал и долго распрашивал подполковника: «Чем я могу помочь Хадееву? Какие показания могут облегчить его участь?..» Тогда же, стремясь избежать пригляда органов, он и покинул Минск на долгие годы, работал на трассе бульдозеристом и экскаваторщиком, тянул газопровод "Дружба", пока не надорвал сердце (что и послужило причиной ранней смерти). 10 лет отсутствовал в родном городе. Приезжая в отпуск, закатывал щедрые сабантуи, водил компанию «по злачным местам», затем вновь исчезал, бродяжничал по белорусским деревням, летал «на юга» отогреть косточки...

Получив литинститутский диплом, он расстался с Севером и вернулся в столицу Беларуси. Мыкался по каким-то заводским многотиражкам, ненадолго устроился завлитом в ТЮЗ (пока после декретного отпуска не возвратилась «хозяйка кабинета»). Тогда же, на пару с Олегом Белоусовым, он задумал сценарий для «Мосфильма»: о тех самых экскаваторщиках, с которыми бок о бок работал и мерз в вагончиках. Но один из героев будущего фильма оказался детдомовцем: это не потрафило Григорию Чухраю, и он забраковал идею. "Знаменитый, но мудак!" – горько резюмировал Генкин... Куда больше радости принесла ему в 1998 г. совместная работа с замечательным минским мультипликатором Михаилом Тумелей. Витя написал сценарий по мотивам нартской легенды, рассказанной дедушкой внуку: и своенравная красавица, благородные силачи, справедливые боги в ярких костюмах заплясали на экране, сражаясь и соперничая в искусстве, гордыне и любви! Тогда же он и женился на Лидии – директоре студии и картины, тоже осетинке по национальности. Брак оказался счастливым, но, к прискорбию, недолгим.

Вот что пишет в своих мемуарах журналист Олег Белоусов: «Первый инфаркт случился у Виктора сразу после возвращения с Севера. Витя не сдавался, бегал, старался следить за здоровьем и писал, писал... Он жил тогда в районе Комсомольского озера. Его стол стоял у окошка на первом этаже. На столе, что совершенно не присуще Вите, был абсолютный порядок. Рукописи он складывал в чемодан. Иногда, когда я приходил к нему в гости, он читал мне отрывки прозы: про художника Миленького, который пытался связать воедино текущие параллельными путями миры; про Жанну Самари, портрет которой спас на северной трассе погибающего от холода экскаваторщика; про старого учителя, оборонявшего в 1946 году от бандитов детей в пионерском лагере; пронзительные рассказы о природе, о запахе сена, деревьях, грибах, лесных дорогах, ночевках на берегу озер... Удивительно связывался у него мир Севера с родной Беларусью, удивительно и естественно. Видимо, в самом деле ничего в жизни не случается просто так. Видимо, должен был родиться на белорусской земле Витя Генкин, должен был быть заброшен судьбой на немыслимые севера, чтобы слить, сплести воедино, как придуманный им художник со странной и такой беззащитной фамилией Миленький, два этих параллельно текущих мира, доказать судьбой своей, своей жизнью, что две параллельные линии в мире человеческих судеб не подвластны простой Эвклидовой геометрии».

Еще в конце 50-х, окончив школу, Витя много путешествовал по СССР со своим другом, прозаиком Константином Тарасовым, оставившим любопытные заметки: «В юности у меня был приятель, с которым мы пережили вместе несколько приключений. Однажды в милицейском отделении Ялты, ночью, когда пограничники задержали нас за ночлег под кустом в городском парке и, объявив бродягами, сдали милиции, мы, подписав обещание покинуть город в 24 часа, помечтали о будущем и решили, что вспомним это приключение в 2000 г. на Новый год. Тогда до него оставался 41 год. Вот уже до 2000 г. осталось рукой подать, приятель мой давно умер... и вспоминать те давние наши приключения могу я один. А это совсем не то, что вспоминать вдвоем».

Увы, сейчас, когда я пишу эти строки, нет на свете уже ни Белоусова, ни Тарасова. Зато есть избирательные свойства памяти, и есть концепция прошлого: выстраданная десятилетиями и потому небезосновательная. Помню, как в конце 1983 г. они вдвоем зашли ко мне в общежитие попить чайку. Костя Тарасов, с его деревенскими корнями, тогда подвизался редактором в журнале «Неман», успешно публикуя исторические романы по истории Беларуси. А Генкин – по-прежнему маялся, разрываясь между северным сиянием и лекциями на заочном. Жадно, урывками слушая именитых наших преподавателей, разглагольствоваших о соборности и пассионарности, он наверняка испытывал раздвоение личности: ведь приходилось возвращаться за Полярный круг, к народу-богоносцу, и, откупоривая чекушку, изъясняться с работягами куда менее изысканно... Мы поговорили о том, о сем. Костя, выглядевший официально, в костюме и при галстучке, на секунду куда-то отлучился, и Витя грустно прошептал: «В издательстве «Мастацкая лiтаратура» никак не выйдет мой первый сборник. Редактор придирается к каждой строчке: дескать, и здесь ты пытаешься протащить свое еврейство! Мне уже за сорок, а я до сих пор не могу дебютировать». И в глазах его сверкнули слезы, которые я запомнил на всю жизнь... Между тем ведь свою главную повесть он посвятил двум братьям, жившим в соседнем доме. Мать-одиночка горбатилась уборщицей, зарабатывая гроши, и Толик с Жорой пошли по скользкой дорожке. У каждого на счету было по несколько «ходок». Обоих Витя отлично знал: Жора в детстве слыл заядлым книгочеем, с ним было о чем побалакать. А потом он сел за убийство и был зарезан где-то в лагере. Обычная история, но написанная точно и пронзительно, на пределе откровенности. Жаль, что после смерти своего друга ни Белоусов, ни Тарасов не озаботились тем, чтобы опубликовать тексты Генкина в одном из литературных журналов, или на каком-нибудь популярном веб-сайте: у них ей-богу было на это время! Впрочем, и его еврейские наполовину соплеменники - живущий в Израиле поэт Григорий Трестман, к примеру, который, помнится, к живому Вите очень даже тяготел, - не проявили особого энтузиазма в этом начинании...

«Гриша! – помню, воскликнул однажды Витя в гостях у Кима, в деревянном бараке на улице Киселева. – Ты поступил в Литинститут, едешь учиться в Москву, с чем я тебя искренне поздравляю. При этом учти: я изъездил Сибирь, Урал, Северный Кавказ, жил годами в морозильнике посреди тундры. Пацаны устраивали поножовщину, однажды нарочно уронили с крана плиту, расплющив вагончик с картежным должником. И тем не менее самое страшное место, когда-либо мною виденное, это общежитие Литинститута!..» И вот - книга Виктора Генкина «Крестовая гора», небольшого формата, в сиреневой обложке, давным-давно стала библиографической редкостью. В плохом смысле слова: ибо ее сегодня нет почти ни у кого. Нет ее, увы, и в моей библиотеке: в свое время мне экземпляр не достался, да и в последующих переездах из страны в страну, из города в город, он вряд ли бы уцелел. Сегодня мне бесконечно стыдно, что я эту книгу не приобрел и не сохранил. Но стыдно мне и за страну. За язык и за культуру. За оба народа, к которым писатель неотъемлемо принадлежал. За то, что обе его нации не сочли достойным памяти и бережного отношения наследие прекрасного, умного и тонкого творца. За то, что до сих пор в нашем беспощадном мире людям вменяют в вину их «межеумочность», двоичность их менталитета и творческого сознания! Кто выигрывает, скажите, от принципа «стенка на стенку», от строгой прописки каждого в определенном этническом стаде? Лучшим французским стилистом был еврей-полукровка Пруст, а самыми яркими из поляков – «полтинники» Шопен и Мицкевич. В Америке с этим проблем не было почти никогда. В России же последних десятилетий – это противоречие постепенно становится преодолимым. Будем надеяться, что и минский читатель, минский архивариус и минский литературовед однажды очнутся, преодолеют незримую границу, отвергнут рутину и равнодушие и прислушаются к большой искренней боли во имя торжества справедливости.

ХИМЕРЫ

Если вы и вправду стремитесь, господа, к падению двух фашистских антинародных режимов Путина и Лукашенко, вы должны прежде всего выжечь всё, что так или иначе связано с памятью о советской заразе. Ни в одном из городов и весей Беларуси не должен больше маячить плешивый картавый истукан с протянутой рукой! У кого он клянчит милостыню, ответьте? У потомков раскулаченных, раскрестьяненных, обвиненных в "троцкизме" и "сионизме", ограбленных, расстрелянных, загубленных в проклятом ГУЛАГе? Все преступные штаб-квартиры КПРФ тоже необходимо немедленно взорвать! А заодно и поджечь все правления колхозов: восстание честных и трудолюбивых фермеров против идиотичного аграрного анахронизма! "Московский комсомолец", "Комсомольская правда", журнал "Знамя"... Чьё это именно знамя, позвольте вас спросить, господа "демократы", живущие в Нью-Йорке, Бостоне и других славных городах мира? Как вы смеете, скажите, безбожно лгать о "трампофашизме" и предлагать в мировые лидеры слабосильного и коррумпированного маразматика Байдена - если сами вы продолжаете печататься в советско-фашистском журнале "Знамя", получающем прямые дотации от Путина и его криминальной гебистской банды?! Нет. Тотальное уничтожение всякой памяти об Империи Зла - вот наш единственный путь! Сегодняшняя фашистская Россия сосет из своих недр нефть и газ: но ведь это же трупный яд разлагающейся Империи Зла, не будем об этом забывать! Её злобные зондер-команды сосредоточены сегодня уже не только на границе с Независимой Грузией, Независимой Украиной - но и на границе с Независимой Беларусью! Фантомная боль упыря, выделяющего избыточное количество желудочного сока в отсутствие привычного количества жертв... А на стенах музеев, на памятниках и мемориалах, посвященных Второй мировой войне, необходимо рисовать американские и британские флаги, профили Черчилля и Рузвельта: СССР никогда не победил бы гитлеризм без помощи союзников! Именно так надо бороться с путино-лукашенковским фашизмом, а не иначе. Святыни Победы над фашизмом необходимо не разрушать, а настойчиво и несгибаемо ДОПОЛНЯТЬ. Сотрите из памяти народов символы, химеры сознания - и тотчас падут агонизирующие, бредящие ими преступные режимы. Жыве Беларусь! Слава Украине! Россия будет свободной!

БЕЛАРУСЬ

Гладко было на бумаге,
Да забыли про овраги,
А по ним ходить...
Гильзы сыплются в окопы,
За волхвом идут холопы,
А за князем – гридь.

Вопля не выносит на дух
Вольного на баррикадах
Залихват-усач.
Ты на мурмолку соболью
Не гляди с тоской и болью,
Беларусь, не плачь!

Помнят пинские болота
Запах крови, запах пота,
Плетку тивуна.
Дремлет бабочка на сене:
В чьё удельное владенье
Выпорхнет она?

Чьи распластанные нивы,
Что пылят в заречье, сивы,
Облетит впотьмах?
Беларусь, восстань, родная,
Проклиная и стеная,
Не моли в слезах!

У опричнины пощады
Не проси: ведь конокрады
К жалобам глухи.
Дрогнет бабочка на сене –
Так и хочется ей в жмене
Протянуть стихи.

Рвутся светошумовые,
СМС с петлей на вые,
В автозаке чат.
Месит, в касках и жилетах,
Войско выродков отпетых –
Хлопцев и девчат...

Беларусь, вотще рыданья:
Есть булыжник на майдане,
В гаражах тиски:
Заточи пинцеты, что ли,
Удали занозу боли,
Опухоль тоски!

Бремя барщины, оброка
Истекло – мне издалёка
Ширь твоя видна:
Стогна Несвижа, Вилейки,
Жаворонки и жалейки,
Вольная страна!

Хлопцы и девчата живы,
Серебрятся щедро нивы,
Бабочки кружат,
И – клянусь вам на бумаге –
Упокоился в овраге
Каждый конокрад!

НЕ ПОСМЕЛ ОСЛУШАТЬСЯ

Жизнь - поистине забавный круговорот событий. Помню Москву начала девяностых. Я стою в длиннющей очереди за сахаром. "Полный идиотизм!" - возмущаюсь вслух, когда уже почти достоялся, а продавщица вдруг объявляет, что на два часа закрывает ларек: перерыв. Неожиданно, строгая рослая блондинка оборачивается ко мне и презрительно кидает: "Ну и что? А зато у вас в вашей Америке негров дискриминируют!.." Да, и вот еще один эпизод. Я в восьмом классе. Минск. Всю нашу школу выгнали на первомайскую демонстрацию. Мы шагаем в колонне по Центральной площади. Хохочем, поскольку накануне, в переулке, выжрали бутылку "чернил". Я как могу всех подначиваю, развлекаю товарищей. Вдруг, тетка с мясистым бородавчатым носом мне враждебно заявляет: "В Израиль пора уезжать!.." И что же.? Прошли годы, десятилетия. Неукоснительно следуя полученным сверху указаниям, я уехал в Израиль. И да, таки у нас в нашей Америке жутко дискриминируют негров.

FANEUIL HALL

Faneuil Hall, трехэтажный фасад,
Над игрушечной башенкой флюгер.
Пережарив хот-доги, носат,
Здесь латинос пронырлив как угорь.
Здесь айтишник индус величав:
Задохнувшейся скрипке внимая,
Он срывает со всех, помолчав,
Покрывало волшебное Майи.
Здесь лаоска хрупка: ибо здесь
Расставляет она орхидеи...
Только мне недоступны ни спесь,
Ни эстетство, ни блеск сверхидеи.

Здесь, какое-то время назад,
Получив свое третье гражданство,
Я оделся в джинсу из заплат
И блаженно ударился в пьянство.
Что мне в паспорте СССР
И в израильском синем дарконе?
Шлет рулады почетные «сэр»
Мне приемник Гульельмо Маркони!
Из Канберры, из Йошкар-Олы -
Телеграммы спешат отовсюду.
Мир пропитан добром. Люди злы.
Щука-зависть ныряет в запруду.

А ведь помню как было: застыв,
Сотни две эмигрантского сброда
За призывом ловили призыв,
В алфавитном порядке исхода:
Вот Албания, следом Алжир,
Там Арабские их Эмираты...
Беларусь! Я рванулся: кассир
Мне б не выдал солидней зарплаты!
Подфартило в итоге, ей-ей,
А казалось - из жизни ты выпал...
Глядь: могучий орел USA
Простирает крыла “We The People”.

Жадно выхватив сертификат,
Не заметил я как прозвучало
Слово “Israel”... Дивный фасад!
Рей, кораблик, вращайся устало.
Бьется дервишем на пятачке
Виртуоз белокурый из Беркли:
Но на джазовом резвом смычке
Для меня эти звезды померкли...
А вы думали - я отзовусь,
От скитаний почти бездыханен,
На «Израиль» и на «Беларусь»?
Нет, увольте, я бывший минчанин.
.

ЧЫК-ЧЫРЫК

Хм. Почему-то вспомнилось. Забавно. К тому же, мало кто об этом знает. Так случилось, что августовский путч 1991 г. я встретил в Минске. Накануне заехал туда со своей второй женой Эстой. Нечто вроде медового месяца. Нет, конечно же, будь я в Москве, непременно пошел бы к Белому дому, стоял бы в "живом кольце". Но в ситуации, когда предмет твоих желаний наконец-то под боком, да вдобавок ...ты сам под крылышком у родителей, - это после стольких-то лет мытарств, общежитского недоедания и промискуитета! - согласитесь, гражданская активность выглядела бы крайне иррационально. Тем не менее, мы, разумеется, не отрывались от экрана телевизора. Слушая "Лебединое озеро", напрочь забыли о сексуальных расстройствах Чайковского: напротив, нам начало казаться, будто ими страдают те пятеро, что так уверенно узурпировали власть... И вдруг - случайно переключив на местную программу - слышим: в столице Белоруссии радость, преподавать в нашем Театрально-Художественном институте отныне намерен прославленный столичный режиссер Марк Захаров! Нет, ну, разумеется, когда все улеглось, забили заряд в тушку Пуго и подобрали подходящую клетку для Крючкова, главреж Ленкома тут же резко передумал и вернулся в первопрестольную. И ведь его можно понять: в нашем городе даже воробьи произносят "чык-чырык" - с подобной орфоэпией его тонкий музыкальный слух никак смириться не мог.

ТРИ НАТАШИ

Я улетел в Нью-Йорк в надежде зацепиться и перетащить туда жену с сыном. Наташа провожала меня из парижского аэропорта: неделю мы мешали бургундское со слезами, предаваясь прощальной страсти. Ехидство метрдотеля свидетельствовало о том, что он не больно-то верит в эту сентиментальную антрепризу...


Collapse )