Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

ЭКСКУРС В ИСТОРИЮ

Подлинным создателем афинской демократии был не Перикл, а Клисфен: именно этот правитель древнего города опубликовал свод законов, благодаря которым неограниченная власть тиранов ушла в прошлое. Однако при этом он совершил роковую ошибку, которая чуть было не стоила Элладе её независимости. Дело в том, что демпреобразования Клисфена очень не нравились местной аристократии: она привлекла на свою сторону спартанцев, и на некоторое время Клисфен подвергся остракизму (который сам, кстати говоря, и изобрел). Но за отца демократии вступилось простонародье: собравшись с силами, афиняне изгнали из своих земель спартанских наемников, а заодно и политических интриганов из числа знати... И что же первым шагом предпринял Клисфен, вновь воцарившийся на троне? Он заключил унизительное соглашение с персами, которые потребовали от афинян «земли и воды»! Этот символический акт означал формальное признание своего подчиненного положения. Хотя по возвращении домой послы, подписавшие позорный договор с иранцами, подверглись суровому осуждению, те стали считать афинян своими подданными, подобно ионийским грекам. Дальнейшее неповиновение рассматривалось ими как мятеж. Одной из основных целей последующих военных кампаний империи Ахеменидов в Грецию (поход Мардония 492 г. до н. э., экспедиция Датиса и Артаферна в 490 г. до н. э., а также знаменитое вторжение армии Ксеркса, остановленное лишь героическим подвигом царя Леонида и его воинов) стало завоевание Афин. Так необдуманное и унизительное для всей западной аттической цивилизации соглашение с ментально чужеродным Ираном чуть не уничтожило колыбель европейской культуры. Хвала Клисфену за демпреобразования, которые он инициировал, и позор ему же - за предательство интересов Эллады в целом! Клисфен был неопытным, слабым политиком, недооценивавшим роль армии и выдающихся полководцев - что едва не привело к гибели Афин и геноциду их населения. Страх перед новым нашествием спартанцев одержал верх, и глава демпартии предал свое отечество, присягнув на верность Тегерану - центру бесправия и сатрапского произвола. Так позорные «мирные соглашения» поставили на грань уничтожения величайший из городов мира - родину Перикла и Сократа, литературы, музыки, живописи, скульптуры и театра, аристотелевой логики, мореходства, виноделия и еще много чего другого... И лишь битва при Марафоне, сокрушительное поражение тегеранского режима, когда под руководством Мильтиада союзным войском афинян и платейцев была уничтожена бо́льшая часть армии противника, спасла человечество от впадения в беспросветную дикость. Для эллинов это сражение стало первой победой над войском империи Ахеменидов, а для нас, друзья мои, поводом для гордости за нашу величайшую и справедливейшую цивилизацию, самую гуманную и одновременно самую мощную в мире и непобедимую.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ

Был ли Шевцов евреем? Этот вопрос постоянно тревожил не только его, но и всех окружающих. Дальний предок Шломо бен Шевет, переселившийся из Польши в Житомир, отменно тачал ботфорты и шил кафтаны. «Шевет» на иврите означает «племя», но уже деду-нэпману пришло в голову воспользоваться дворянской фамилией. Тем паче «швэць» переводится с малоросского как сапожник. Верней, поначалу он звался Юзеф Шеветцев, но пьяная паспортистка что-то напутала, отсюда и пошли Шевцовы... Отец Сереги служил морским пограничником в Калининграде, пятая графа не позволила ему подняться выше старшего мичмана. С матерью было посложней: в двухлетнем возрасте ее нашли у подножия Эльбруса. Харьковский изобретатель термосплавов и его бездетная супруга-альпинистка удочерили подкидыша, а когда началась война, увезли в эвакуацию в Фергану. Словом, у Шевцова выбора не было: в советском паспорте он числился хуже не придумаешь. Впрочем, по внешности и характеру не скажешь: голубоглазый и темнорусый, он мог запросто заехать ногой кому-нибудь в челюсть. «Ты часом не жиденок будешь?» - такой вопрос ему как правило задавали один-единственный раз. Из нархоза его выдавили юдофобы, он загремел в армию. Демобилизовавшись, окончил Историко-архивный. Воевал с национал-патриотами, однажды даже поджег штаб баркашовцев... Переезд на Ближний Восток его несколько озадачил: Серега вдруг наглядно осознал несостоятельность своих семитских притязаний. Ни темпераментом, ни повадками почти не соответствовал. «У евреев волосы вьются!» - высокомерно бросила ему одна бухарская барышня. Разозлившись, он расстегнул штаны и продемонстрировал ей свою курчавую лояльность. В Штатах, где он оказался через восемь лет, его тоже одолевали назойливыми вопросами. «А вы разве еврей? Такое бывает, да?» - пожилая кишиневская парочка, перемигиваясь, хихикала. Сил человеческих не было терпеть! Заплатив сто долларов, он сделал анализ ДНК. После чего в генах выявились казаки, черноморские греки и северокавказские князья. На радостях Серега отправился шляться по Гарлему и, кажется, удирал от полиции на трофейном скуттере, похитив из какой-то мечети кривой пакистанский меч.

ПЕРНАМБУКУ

Я не привык бухать на шару
В родной таверне,
Пусть рекламируют лошару
Беззубой черни,
Пусть хавальник перед экраном
Разинет охлос,
Ни слова блеющим баранам,
В ответ нахохлюсь!
Знай фраернется на допросах
Следак из Рио,
Тоска в глазах его белесых,
Застрял на ФИО,
Облом в конторе федералов,
Покамест где-то
Гуляет Клара без кораллов,
Карл без кларнета.
Пяти спецслужб осведомитель
Вредил фавелам,
Лежать во фраке не хотите ль
Заплесневелом?
Не зря кровавым урожаем
Их нарковойнам
Я послужил, препровождаем
До нар конвойным.
И как простой солдат удачи
С большой дороги
Я должен так или иначе
Вновь сделать ноги.
Что толку куковать на киче,
Коль в Пернамбуку
Преподают на майя-киче
Не ту науку?
Доставлен с помпою в карете,
Свалю негромко,
Сгодится альпеншток, мачете,
Заточка, фомка.
Башку охраннику оттяпал?
Пардон, овечки!
Не только воск слезами на пол
Кап-кап со свечки...

ПРОВИНЦИЯ

Стремительно свивает ремез
Над рябью заводи гнездо,
Насвистывая «Venceremos»
И придыхая в ноте «до».
В его подскоках расторопных
Несложно угадать протест,
И блики рыжие на копнах
Сродни веснушчатости мест.
А нам что пользы в этой хунте?
Мы и свою-то не клянем...
Логацкий скручивает: дуньте
С плодово-ягодным вином!
Лабает Брич на семиструнке,
Коряво, да и так сойдет.
Селицкая глотает слюнки,
Вертя пустую банку шпрот.
Провинция к эфирным струям
Прислушивается тайком,
Даря нас пьяным поцелуем
В ольшанике за большаком.
И где-то, вереща в апломбе,
Переводя лубянский дух,
О маме и нейтронной бомбе
Поет начальнику Евтух.

ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ТЕЩАМ

Теща у меня на сей раз просто замечательная: Таня, добрый и деликатный человек, из московской технической интеллигенции. О чем ни попрошу, все всегда оказывается выполнимо. Да какое там попрошу - и просить-то не надо: у этой женщины, повторяю, поистине золотое сердце! Внучка всегда накормлена, одета, обута, Таня в ней души не чает. А ведь попадались разные, прямо скажем, побочные спутницы жизни. И надо было проделать долгий тернистый путь, прежде чем наконец-то по-настоящему повезло.

Итак, первая, писатель-очеркист с обрусевшими католическими корнями, отличалась шляхетски надменным нравом. Это был конец 80-х, очередной выхлоп великодержавного шовинизма. Припертый к стенке общей атмосферой, и ее широковещательными заявлениями в частности, я однажды в отчаянье ляпнул: ничего, мол, в ответ на новую волну национализма мы привлечем на свою сторону кавказцев! Например, с армянами у нас традиционно хорошие отношения... «Мы перережем всех армян, так и знай!» - завизжала на всю кухню мать моей первой жены.

Затем у меня была теща-мусульманка. Казашка. Началась война в Заливе, и, несмотря на наличие мужа-еврея, у которого уже тогда жило немало родственников в Израиле, она в открытую симпатизировала Саддаму Хусейну. «Как может огромная, вооруженная до зубов Америка наваливаться на крохотный беззащитный Ирак!» - возмущалась Рона Джалиловна. При этом подвергая жесткому и внезапному контролю нашу с женой половую жизнь. Нет, от такого домашнего шариата мне пришлось репатриироваться на родину предков...

Там тоже не подфартило, но об этом позже. А вот с четвертой тещей мне практически повезло: я ее ни разу живьем не видел. Я ведь обитал в Нью-Йорке, а она в Хайфе. Роза Антик - так звали восьмидесятилетнюю одесситку, наполовину гречанку. И что же? Я умудрился, при помощи интернета, разыскать ее беглого мужа, крымского татарина. Самое ужасное, что вторым браком он сочетался с ее бывшей сослуживицей, зачал ей четверых здоровенных сыновей, и ныне вся огромная ваххабитская семья обитала... в той же самой Хайфе! С этой неприятности у меня все и началось. С одной стороны, жена должна была бы меня благодарить: я ведь вновь подарил ей отца, с которым они не виделись пятьдесят лет; с другой же, отныне Элла приезжала в Хайфу не столько повидать свою старенькую. мать, сколько сходить с папой и братьями в мечеть, помолиться Аллаху...

Уфф! Что ни говори, а куда приятней жить с хорошей тещей в одном городе (хотя желательно раздельно), чем с ровно никакой на разных континентах, или с совсем уж плохой в одной тесноватй квартирке на Водном Стадионе. Вот, собственно, отсюда и перейдем к моей третьей, Раисе Яковлевне, тоже одесситке, но уже наполовину русской. Причем с неправильной стороны. Жили мы все в Бат-Яме, марроканском, в сущности, городке на берегу Средиземного моря. И доехать до меня ей было раз плюнуть. Парковаться, правда, совершенно негде, но это ее редко смущало. Бывает, нагрянет, заберется с ногами на диван и лузгает семечки, уставившись в общественное российское телевидение. Осуществляет, так сказать, бихевиористический надзор.

Когда же родился Артем, она и вовсе озверела: заявляется прямо с утра, начинает греметь посудой. А Наташа мне галстук по расхлябанности не погладила. И у меня сегодня важная встреча с потенциальным работодателем. Вдобавок, спали мы нервно: незаладилось что-то с вечера. Ну, я на взводе и между нами так, сквозь зубы, претензию формулирую. А у Раисы ушки на макушке. «Ты, Гриша, шоб я так жила, пока еще не Рокфеллер, шоб ты это знал!» - беспардонно встревает она в наш высокоинтеллектуальный разговор прямо из детской. При чем здесь Рокфеллер, спрашивается? Что за идиотская логика! Поймите, мне обидно: я ведь европейски осведомленный гуманитарий, не какой-нибудь там образованец...

Словом, я кидаюсь в соседнюю спальню, по дороге в охапку схватив тяжеленный электрообогреватель (дело происходит зимой). «На колени!!!» - непререкаемо требую я. «Ой, да через почему это я, просю просчения, должна становиться перед тобой на колени, Гриша?» - ехидно интересуется теща, упирая на фрикативность. На секунду я остолбеневаю, то ли урезоненный ее доводом, то ли неприятно шокированный тенью скрытого намека. Затем, взяв себя в руки, ору: «Да потому что я ПРОРОК новейшей еврейской истории! А заодно гениальный ПОЭТ, ревностно оберегающий чистоту классической русской речи!» Обогреватель с грохотом валится на пол, раскалываясь на мелкие куски.

Вот я и говорю: какое счастье жить в Новой Англии, в десяти минутах езды от своей пятой, чуткой, умной и мягкосердечной тещи, и уже не желать себе ни шестой, ни седьмой для коллекции - вообще не желать никаких приключений ни на одну из частей тела. Просто жить в свое удовольствие, пописывая рассказики и воспитывая любимое чадо в лучших традициях немецкого романтизма. От добра добра не ищут.

СНЫ

На учениях за лесом
Артиллерия – бабах!
То-то радости балбесам,
Все с улыбкой на губах.
«Немцы в Пуховичах». Шутка
Ой смешная, не могу...
Одному и вправду жутко,
Но об этом ни гу-гу.
Дал по алгебре амбалам
Упражнение списать –
И считайся добрым малым,
Береги свою тетрадь.
Выпьем водки на дорожку,
Что за сны оставил там?
Полицаи понарошку
Ходят-бродят по домам.
Страхи глупые, ребячьи.
Выпускной. Десятый «В».
Ах, неужто с этой клячей
Впрямь валялись на траве?
По лицу ее размазан
Военторговский парфюм.
Но поет над ухом хазан:
Звон вечерний, много дум.
Время бедное, и черт ведь
Не припомнишь ты уже,
Коротая эту четверть
На последнем этаже.

ОКИ-ДОКИ

Жили-были мульти-культи,
Ели кашу с молоком.
Культи, с пальчиком на пульте,
Долго был у них главком.
А затем случилось чудо:
С шумом рухнула стена.
Глядь, и муслей ниоткуда
Набежало дохрена...
Аты-баты, шли солдаты,
Тары-бары, на восток:
Чтобы мусли, трусоваты,
Молча ежились в клубок.
Но у мульти сюси-пуси
Были тактикой всегда:
Оки-доки назовусь я,
Думал мульти, не беда!
То ли мысли, то ли мусли?
Что замешкался, угрюм?
Пальчик лакомо намусли,
Выковыривай изюм!
Гули-гули, Тора-Бора,
Нам ли головы рубить?
Нет такого уговора,
Растудыть твою в тудыть.
Насаждая всюду мусли,
Мульти ринулся хрипеть:
«Взял зурну! Отбросил гусли!
На карачки и в мечеть!»
С шариатом шуры-муры.
Мир трясется как драже.
Отлученный от культуры,
Чахнет культи в парандже.
Сюси-пуси, мульти-культи.
Фигли-мигли, гоп-ца-ца.
Мусли, с пальчиком на пульте,
Всех уделал, молодца!

НИКОГО

Никого, повторяю тебе, поутру
Нет на той остановке трамвая,
Где дубы очерствелые морщат кору,
По привычке талон отрывая.
«Букинист» разорился, хрущобы снесли,
Райсобесами ведает церковь.
Успокойся уже, чепуху не мели:
Да, повесился Костя Аверков!
Укатила Любаня со шведом в Стокгольм.
Ну а что тут такого, послушай?..
Я не в курсе. Кажись, без креста, только холм.
На «лимон» он попал с этой клушей.
Никого, никого! Не дошло до сих пор?
Помнишь Русика, баскетболиста?
На него, отъезжая, навесил партнер
Оружейную фирму «Баллиста».
И не надо мне впаривать вашу жратву
В упаковке – сыта я по горло!
Никого, понимаешь? Кошмар наяву.
Что ж, похоже, теперь ты доперла.
Лишь дворовая ведьма: кого бы проклясть
Или с кем пацаненка забацать? –
С перепою уперлась в военную часть
Двадцать девять семьсот восемнадцать.

ЕЛИСТРАТОВ

Вот уж точно хлебнул я в учебке,
Доставалось порой за троих:
От природы я хлопец нецепкий,
На привалах мечтателен, тих;
А в казарме свирепые нравы
(Хоть старались не бить по лицу),
Глядь, схлопочешь от целой оравы,
На закуску муштра на плацу...
Земляки прикрывали друг друга,
В желдорбате нацменов полно,
Плюс еще эта подлая вьюга,
Под вертушкой скрипит полотно.
А как роту пригнали в Саратов,
Рихтовать подъездные пути,
Строил нас лейтенант Елистратов,
Из станичников, лет тридцати.
Был он после университета
И в служаки не рвался отнюдь,
Мешковатый, в зубах сигарета -
Побалакать бы что ли, курнуть...
Черта-с-два! Из окна наблюдая
Как я шпалы таскаю весь день,
А вокруг улюлюкает стая,
Он фуражечку бац набекрень,
За вагончик отвел меня молча,
И пока я гадал что к чему –
Заискрилась ухмылочка волчья,
Стало скучно, видать, и ему;
Хвать за волосы и об колено,
А затем и в живот сапогом,
Да раскованно так, дерзновенно,
Будто я ему с детства знаком.
И ударить его я не вправе,
Потому что он мой командир,
Пусть и глупо радеть об уставе
Среди этих чубатых задир...
Все обиды давно отпустили,
А про эту забыть не могу.
Трали-вали, бубню, тили-тили,
Дочь смеется, в ответ ни гу-гу.
Понимает меня с полуслова
И овсянку торопится съесть.
Такова она правда Христова,
Офицерская русская честь!

ПЕСНЯ

Выходите, вашу мать,
Вшивы и поддаты,
Как собаки подыхать,
Русские солдаты!

Суждено вам, пареньки,
В счет военной тайны,
Разбросать свои кишки
На полях Украйны!

Чтоб помазанник убёг
От суда людского –
Закипай, кровавый сок
Костромы и Пскова!

От семьи мы утаим
Где могилки ваши:
Миновать не можно им
Этой горькой чаши!

А рискнет пытливый жид
Быдло будоражить –
Царской трепке подлежит:
Клювом вроем в пажить!

Тихо мри, покорный жлоб,
Белобрысый потрох, –
Не смолкала песня чтоб
На просторах бодрых!