УИК-ЭНД

1
Душа, как мертвая царевна,
Освободителя ждала,
И безурядица вседневно
Вершила внешние дела.
Подобная межледниковью
Эпоха брезжила вдали
И ободряла участь вдовью
Истосковавшейся земли.
Под сенью острова Элизабет
Качался ялик, на мели забыт.
2
И черный угорь, белый окунь
В Шпионском теплились пруду,
Покамест ива тихий локон
Сушила, выплакав беду.
И зайцы ерзали, покамест,
Пейзаж сбивая набекрень,
Под фарами струился, ямист,
Асфальта приводной ремень.
Луна фигурно склоны красила,
И кузов тарахтел у «крайслера».
3
Приятель мой, охотник Сесил,
Гроза всех уток и косуль,
На карантине стал невесел,
Садясь как стеклышко за руль.
И вот, из Арлингтона в Хингам
Затем-то и спешили мы
К лукавым хохотушкам Ингам,
Чтоб разорвать оковы тьмы.
А как заткнешь округу за пояс,
Не зависая и не цапаясь?
4
Они снимали, не поверишь,
Просторнейший второй этаж
На голове у миссис Черриш,
Обеим тридцати не дашь:
Одна блондинка, а вторая –
Чернява, к бабке не ходи...
Весь день, друг с дружки угорая,
Цепляли к прядям бигуди.
От нас просили только рислинга:
Башка не кружится и кисленько.
5
Но ящик я сберег с июля,
В компании залить глаза...
Запомнить как «киндзмараули»?
И я запомнил – «Кин-дза-дза»!
Двух Инг разыгрывая, Сесил
Гримасничал: «No smoking, bro.
No drinking». Пел и куролесил,
Бренчал на банджо, бес в ребро.
И к нежным окончаньям инговым
Тянулись мы в экстазе свинговом...
6
А на заре хозяйка Черриш
К нам постучалась и внесла
Поднос тяжелый, и теперь уж
Пошло такое бла-бла-бла...
«Когда-то в центре я Бруклайна
Жила. Профессор мой, пруссак,
Визжал: пархат ваш Хайнрихь Хайнэ!
А я – в ответ ему: you suck!
Не стала с юдофобской крысою
Миндальничать, тем паче лысою».
7
И с нею собачонка корги –
Вельш-корги-кардиган, точней,
Любительница пьяных оргий
И в хлам обкуренных парней.
«Поедешь на охоту?» – Сесил
Сграбастал сучку. Та: «Тяв-тяв!»
Резвятся Инги, бьет из чресел
Витальный огнь ночных забав
(Они из Вустера – а вустерицы
С утра предпочитают устрицы).
8
В одно из антикварных кресел
Я плюхаюсь, набивши рот:
«Живее, помоги им, Сесил,
А мне и сэндвич подойдет.
Ведь он от омнибуса, верно,
Произошел? Впервой, небось,
Узрела омнибус таверна –
С того и блюдо родилось».
И устрицы из Новой Англии
Остроту оценили в ганглии.
9
Ни чуточки вас не колбасит
От марочных грузинских вин!
Подернут дымкою Кохассет.
Маяк мерцает, исполин.
Окрестные банкиры в масках
Еще храпят – такая рань...
«Что проку, Инга, в этих плясках?»
«Дай руку, Инга, перестань!»
Танцуем, обнимая весело:
Я – корги, миссис Черриш – Сесила.
10
А, чтоб ты сдох, проклятый вирус!
Да здравствует азарт регат,
Стрельба из лука, торт навырез,
Походы с сыном в зоосад!
Не чаял я моральный кодекс
Нарушить. Коль смутило вас –
Извольте отдыхать на водах-с,
Вам Баден-Баден в самый раз...
С почтенной леди, корги, Ингами
Мы славно погудели в Хингаме.

КАРТИНА МИРА

1

Бродячей фауне сильней
Претило домоседство флоры,
Поскольку близились просторы
К блаженному исходу дней.
Вдыхая гелий, цепеллин
От снежной пятился лавины,
Способствовали субмарины
Разоблачению глубин.
И, перезагрузив циклон,
Девелопер в окошко зыркал,
И с мастерком судился циркуль
Из-за обрушенных колонн.
Враждуя насмерть, языки
Плели магические звуки
И вновь сливались в той науке,
Что мы от смысла далеки.

2

«Септуагинта» и «Вульгата»
Не перестроили геном,
Триеры греческим огнем
Грозят фелюгам супостата.
Природа к демонам недобрым
По-прежнему благоволит,
Обжорству памятник отлит,
А пашни зарастают чобром.
На побережье фессалийском
Пируют юноши гурьбой,
И предстоит неравный бой
Единорогу с василиском.
Но губы, трескаясь от засух,
Глаза, от паводков слезясь,
Почтут за третью ипостась
Мольбу о жницах седовласых.

3

Зачем сверкающий металл
Свозили из эдомских копей
И бег волшебный антилопий
В чалме сказитель воспевал?
Платить за возвышенье царств
Душе – слоями позолоты,
Покуда страшные пустоты
В ней выщелачивает карст?
Уйми свой парус, Магеллан!
Калимантанская цивета,
Темно-коричневого цвета,
Пребудь владычицей лиан!
Тантрийский треугольный дом
И флейты яшмовой призывы:
Пока мы трепетны, мы живы,
Хоть в это верится с трудом.

КОЛЛОКВИУМ

Поминовение – таков
От палача подарок жертве.
Курганы, шепотом умертвий
Наполнив жилы стебельков,
Чернеют, словно бородавки.
Но муки праведной схоласт
Любой оттенок передаст
Для университетской лавки.
Коллега, выброшенный за борт,
Средь ночи явится – с утра
За комп садится он: пора!
В подвале нищетою заперт,
Сутулый чахнет эмигрант
Над залихватской эпопеей,
При этом даже с доброй феей
Не вытянув счастливый фант...


Жгли сёла, угоняли скот
Головорезы клана Кэмпбелл.
Столетья миновали – кем был
Пастух, низринутый с высот?
Чьи кости кельтские в ручей
Пернатых коронеров стая
Швыряла? Чья семья, рыдая,
Лишилась крова и харчей?..
Ответ не сыщешь на страницах
Ни хроник, ни церковных книг.
В Парламенте схлестнулись виг
И тори – двух румянолицых
Витий спроси: не вёл ли счёт
Загубленным их общий предок?
Такой, понятно, случай редок,
Но, может статься, повезет...


И вот, спустя семестров пять,
Том монографии выходит.
Наперсник гения проводит
Коллоквиумы. «Преподать
Легко ли атмосферу страха? –
Он размышляет. – В той среде,
Да и по Мордору везде,
Ценилась лишь своя рубаха».
И, вслух: «Кто пояснить готов,
Куда исчез поэт-философ,
Интриг чураясь и доносов,
Когда отрекся от основ?..»
Девица крашеная мямлит.
Опять шпаргалка, Боже мой!
По счастью, завтра выходной,
На кампусе премьера: «Гамлет».

ЛЬВИНЫЙ ЗЕВ

Львиный зев на мшистом валуне,
Вздрагивая неприкосновенно,
О, как больно ты напомнил мне
Безысходность ласкового плена!
Или так метемпсихоз лукав,
Что душа колышется на склонах,
В давнем поцелуйном заблукав
Лабиринте вздохов обреченных?
Там, на сестрорецком берегу,
Затаенным дюнам уподоблюсь:
С амфорой пустой подстерегу
Пену, где она купалась топлес...
Каждый всплеск с собою унесу!
Светится стигийская аллея,
Я крадусь – предсмертную росу
В лепестках оскаленных лелея.

"ПИСЬМА С ПОНТА"

Рог извитой и вещая трещотка
Молили о пощаде столько лет...
Гекзаметры я различал нечетко:
Сгущались тучи, запотел планшет.
Взывать к друзьям? Напоминать о боли,
Испытанной не ими? Что за блажь!
Куда уместней споры о бейсболе
За кружкой пива, августовский пляж.
К примеру, эта цаца в ломборджини:
Чем не сарматка гибкая в седле,
Мечтающая о мосластом джинне,
О разлюли-малине, крем-брюле?
Излей свою тоску родным пенатам,
В закрытый шкафчик возле очага:
Судьба стихов – патологоанатом,
Со скальпелем идущий на врага!
...А, впрочем, я вчитался. Эти пени
Меня обезоружили. Живых
Мертвящее гнетет оцепененье,
Но я, объятый радостью, затих.
Так безнадежно увядали лозы
Раскаянья... и вот – нектар богов
Их корни оросил! (Метаморфозы
Медийный не оценит острослов).
Не выклянчить пытался благостыню
У чопорного идола, отнюдь:
Он чашу мира поверял латынью
И жаждал свежей музыки глотнуть!
Раскаты грома становились гульче,
Овидий вкус наречия сберег,
Священное бродило vinum dulce
И завивалось усиками строк;
Слова отпочковались от эпистол,
И гроздья литер царственно цвели...
...Оглядывая Провиденс и Бристоль,
Покачивались яхты на мели.
А ветер дул, не различая галса,
Петроглиф на поверхности рябой
Мерещился. И гимн любви слагался,
И чайками жонглировал прибой.
Трюкачество разоблачать не стану,
Приверженность профессии храня:
Закат легко давался океану,
Как циркачу – глотание огня!
Бакланы, разлетаясь точно кегли,
Чуть гребень ударялся о скалу,
Восторженно трубили, что избегли
Злой участи. С торчками на молу
Попыхивал сморчок из растафари:
Он, судя по осанке, только что
От компаньона схлопотал по харе.
На этом и закроем шапито...
Ведь если так мы родину возвысим,
Как римскому изгою удалось,
То можно и не слать надрывных писем,
С единственной мы прожили не врозь!

ПАРАД

Всё разумно в цветущем краю,
Воеводы насилуют падчериц,
Меч Фемиды тупей к острию,
Перед свадьбой здесь варят кутью
Из лягушек и ящериц.

За безбрачье с кастратов налог
Неусыпно взимая на хорах,
Казначей золотит потолок –
Чтоб обклеить купюрами впрок,
Оприходовав ворох.

На охоте танцмейстер главарь,
Заправляет балами сокольничий,
Свинопасом составлен букварь...
Ты и в бане особо не вольничай,
Знает грамоте царь!

Августейший заика гуняв,
Но усишки нафабрены в раме:
Портретиста нам выписал граф.
Выплывает ладья в ледостав
С двумястами гребцами.

Запускать цепеллины, шары –
Дозволяется ближе к предгрозью.
Иереи к кокоткам щедры:
Пеньюар из дубовой коры,
С беладонновой гроздью.

Расширяет зрачки благодать,
Судьбоносна гвардейская стать,
Время чепчиком славить сраженья!
Ибо страху дано обладать
Лишь браздами прельщенья...

Что ни день твой жених веселей,
Канцелярии стиль телеграфней,
Галуны и обшлаги – елей
Для того, кто поел кренделей
И почил среди дафний.

Так о чем ты в светелке одна
Пригорюнилась? Чай, по Европам?
От свинцовых белил чуть бледна,
Знай глазей на парад из окна
Со слоновьим галопом.

НОВЫЙ СВЕТ

Ты питался «Хрониками Нарнии»,
Я читал рассказы из «Конармии».

Мне близки симфонии Бетховена,
Для тебя важнее курс биткоина.

Ты флешмобил и снимал артхаус,
Я кручу баранку, чертыхаюсь.

У тебя в уме аборты, геи,
У меня – последний день Помпеи.

Мы с тобой из разных генераций,
Твой кумир – пискливый папарацци.

Мне милей Колумб, Ньютон и Гёте:
В вашем мире им не светят льготы.

Избежим ли эшафотов, тюрем,
Отмечая Рождество и Пурим?

Или ждут доносы, подковырки –
Всех, чей мозг не выращен в пробирке?

Новый Свет пещерней год от года:
Коли так, то в чем твоя Свобода?..

МАЛОСТЬ

Начиная с девятого класса, я часто посещал юношескую библиотеку им. Янки Купалы, где первым моим квалифицированным гидом по миру книг стала Люба Розенталь. Щуплая, в круглых очочках, страдавшая язвой желудка, она была старше меня лет на десять. В Минске в те времена авторы Серебрянного века были в дефиците, и Люба «по блату» выдавала мне, на день-два, Пастернака, Мандельштама, Волошина, Анненского из большой серии «Библиотеки поэта». Кроме того, я по выходным просиживал часами в читальном зале, конспектируя всё подряд: воспоминания Эренбурга, статьи опоязовцев, «Мимесис» Ауэрбаха. Не помню где и у кого я прочел о немецком поэте Клопштоке, говорившем: «Во всем мире я хотел бы воспеть только каплю, повисшую на ведре!» Но этот афоризм я тогда же занес в свою серую общую тетрадку, на всякий случай.


Прошли годы, и, намаявшись в шумных израильских ресторанах и фабричных цехах, я наконец-то устроился на полставки в муниципальную тель-авивскую библиотеку «Бейт-Ариэла». Директриса Нурит Либман, сухощавая венгерская еврейка с рентгеновским взглядом, определила меня расставлять книги в абонементном отделе. Я быстро освоился на новом месте, катя перед собой скрипучую тележку и перебирая мысленно ивритский и английский алфавиты. Убедившись, что я лихо справляюсь, она добавила мне читалку, а затем еще навесила отдел периодики и зал детской литературы. Поскольку же я вел себя как стойкий оловянный солдатик, выстраивая тома на стеллажах в нужном порядке и укладываясь в назначенные сроки, ей показалось и этого мало. Нурит спустила меня на лифте в пустынное книгохранилище и велела наводить там порядок каждую пятницу, накануне шабата.


Представшая мне картина ошеломила бы кого угодно: развалы почерневших дореволюционных изданий, легендарный альманах «Еврейская старина» вперемешку с катковским верноподданническим журналом «Русский вестник». Прижизненное издание рассказов Кафки с дарственной надписью от самого Макса Брода, диалоги Платона и трактаты Спинозы – бок о бок с вольнодумными речами Вольтера и Гельвеция: и все это на языке оригинала, вот что удивительно! Впрочем, неудивительно. Народ-изгнанник, привыкший менять наречия как перчатки, перебегавший то и дело с одного материка на другой (заварив на предыдущем очередную кашу и отчасти предвидя последствия), в лице образованнейших своих представителей, всегда пытался захватить с собой в дорогу свое культурное наследие. Для русских евреев это были романы Толстого и Жаботинского, стихи Пушкина и Фруга, для польских и немецких – другая какая-нибудь гремучая смесь.


Через некоторое время я и тут добился успехов. Всё огромное (и, к счастью, охлаждаемое кондиционером) помещение я разбил на секторы: сперва по языкам, затем по векам и темам. Попутно приходилось не только разгребать многоэтажные стопки по углам, но и вскрывать пыльные мешки, в которых хранились подшивки. Помню как меня поразило: залежи газеты «Ха-Арец», чуть ли не ровесницы «Декларации Бальфура», оказались невостребованны в течение многих десятилетий, я впервые извлек их из забвения, протер и расставил по хронологии! От директрисы Нурит я благодарности за это так и не дождался: наоборот, она неумолимо сокращала мне часы. Работы наваливала всё больше – а зарплату урезала. Вероятно, полагала, что мы, русские, всё выдюжим, нам не привыкать. А, быть может, мстила мне за советские танки в Будапеште в 56-м году?.. Зато мое рвение отметил заведующий книгохранилищем Йоханан, который по расписанию должен был появляться там в другие дни недели, но однажды заглянул нарочно – чтобы выразить мне свою признательность.


Это был высокий широкоплечий интеллектуал лет семидесяти, носивший вязанную кипу, родом из Базеля, из тех мужчин, кто не седеет до глубокой старости: вот почему его светлые волосы, в сочетании с голубыми глазами, не оставляли сомнений в арийском происхождении. Йоханан рассказал мне свою историю: сразу после войны он решил пройти гиюр, поскольку его близкий друг, сионист, потерявший в концлагере всю семью, засобирался в Палестину. Этнический швейцарец приплыл вместе с ним в Хайфу – и буквально в первый же день, на пристани, встретил свою будущую жену, беженку из Каира. К моменту рассказа, у них было трое детей и десять внуков: никто, кроме Йоханана, разумеется, по-немецки уже не говорил (равно как и по-арабски).

Часами, взахлеб, мы беседовали с ним на иврите о прошлом и будущем человечества, о траекториях развития культуры – философии и литературы в особенности. Йоханан считал деятельность «венского кружка» роковой ошибкой, уж не говоря о социал-демократии. «Не стоило разрушать рыцарское сознание рывками, это надо было делать постепенно, не идя на поводу у тщеславия, - вдумчиво рассуждал он. - В конечном счете, идеи Маркса и Фрейда верны: это доказало время. Но «прибавочная стоимость» и «эдипов комплекс» выбили почву из-под ног у заносчивых европейцев, с их родовым мышлением, пышными церемониями и морганатическими браками. Вырождение аристократов и без того шло бы полным ходом, массированное разоблачение в печати не было насущной необходимостью: евреям просто следовало скромно отойти в сторонку. Они могли бы генерировать свои идеи, продукт врожденной гениальности, дарованной светом Торы, и исподволь, незаметно внушать их представителям титульных европейских наций. Не выпячивая собственных заслуг – но жертвуя эти свои прозрения бескорыстно, как это делал и делает Барух Кадош: передавая их по эстафете тем, кому распространение реформ и прогресса в обществе могло бы сойти с рук по праву рождения».


В том числе мы много говорили о поэзии. Йоханан очень гордился историей своего народа: «Швейцарцы отстояли свободу и независимость с оружием в руках, - констатировал он, – и в этом смысле очень напоминают израильтян!» К сожалению, сокрушался книгочей, наша литература не столь преуспела как немецкая: даже самый выдающийся наш герой Вильгельм Телль – и тот увековечен Шиллером... Однажды, разбирая ветхие редкости, я наткнулся на сочинения Фридриха Готлиба Клопштока. Гигантская, в двадцати песнях, «Мессиада», поэма о смерти на кресте Иисуса Христа, написанная античными стихами, считалась главным опусом немецкого эпика: при жизни ему пели дифирамбы, содержали за счет казны, издавали в роскошных переплетах с золотым тиснением. «Смотри, Йоханан! – воскликнул я. – Я слыхал об этом поэте еще в пятнадцатилетнем возрасте! А кто помнит его теперь, скажи? Он всеми забыт, увы: особенно в наших левантийских широтах...» – «Ну, видишь ли, – похлопал он меня дружески по плечу, – так ведь сегодня можно сказать практически о любом поэте».


Полтора года я проработал в «Бейт-Ариэле», зачастую чувствуя себя первопроходцем. Столько безвестно заброшенных книг удалось мне вернуть к жизни за это время! Сотрудники сообщали мне по секрету, что Нурит мною очень довольна. Да она и сама не скрывала этого: иной раз поджидала меня на вахте, переминаясь с ноги на ногу. «Грегори! Наконец-то ты пришел, мы тебя тут ждем с нетерпением! Без тебя работа не спорится, все столы в залах просто завалены книгами...» При этом, у меня всё меньше часов, всё меньше денег. Не выдержав подобного цинизма, сочетания дежа вю повторной дискриминации с изысканным восточным лицемерием, я хлопнул дверью. Директриса, которой я высказал всю правду в глаза, нисколько не смутилась: подписала письмо об увольнении – чтобы я первое время получал хоть какое-то пособие. Но с Йохананом мы продолжали перезваниваться. Базель, где он родился и вырос, представал мне в лучах всечеловеческой славы: ведь именно там в Средневековье печатались первые инкунабулы, мудрый историк Якоб Буркхард вел перипатетические беседы с холериком Ницше, и вдобавок именно там затеял свой первый съезд прозорливый Герцль – уже почуявший неладное в лукавых завихрениях эпохи.


Очень жалею, что так и не посетил его на дому: Йоханан не раз приглашал меня в гости – хотел познакомить с женой-египтянкой и всей своей большой семьей (жили они где-то на улице Аяркон в Тель-Авиве, прямо на берегу моря). Однако жизнь закрутила, я начал снова много писать, издавал свои первые книжки, карманного формата, участвовал в каких-то чтениях и конференциях, пытался поступать в аспирантуру... Почему Клопшток упомянул каплю, повисшую на ведре? В какой-то момент меня осенило: потому что в одной-единственной капле отражается весь мир. Лирика его в итоге снискала ему куда большую популярность нежели весь его пудовый эпос. Я отнюдь не немец, пестуемый любимой и любящей Германией, не возродитель отечественной поэзии и не воспеватель национального духа. Страны и народы трепали меня так, что я уже и не помню толком где я и кто я. Следы мои смыло волнами со средиземного песка: так же как их смыло дождем с минских, московских и нью-йоркских тротуаров. Я, конечно же, написал две больших эпических поэмы – «Илья Зерцалин» и «Зерцалин в Америке», в которых выгляжу эдаким современным Клопштоком... правда, без соответствующего аксессуара. Но меня с этим странным и малоизвестным автором роднит совсем другое. Несколько лет назад, прогуливаясь по бостонской набережной, я увидел декоративно оправленные в бронзу бульварные часы, с как бы стекающей с них морской пеной, и написал стихотворение «Малость». А вскоре невероятно талантливая Ольга Франс сочинила к нему мелодию и сама исполнила нашу песню. Вот этой-то малостью я и дорожу всю жизнь: спасибо, Господи, за всё!

МЕЧТАТЕЛИ

Тропинками исстеганная пуща
Мечтателей не выведет из мглы,
И мрачная задумчивость присуща
Врожденному бесчувствию скалы.
Но тает снег, мерещится им лето,
И проступают корни на камнях,
Подобно жилам на плечах атлета,
Могучий совершающего взмах.
Сияние взметнувшегося диска
Приятно ослепляет двух бельчат,
И сойки бирюзовой близко-близко
Пророческие возгласы звучат.
Их юные скачки молниеносны,
Пушистые колеблются хвосты,
И вот уже хвалою плещут сосны
К подножию ребяческой мечты.

ГЕРАЛЬДИКА

Двум вяхирям в чаще густой
Порядком обрыдло:
Сороки ругают застой,
Безропотность быдла,
Но взбалмошна их трескотня
Про равенство, братство,
Ведь цель у тебя и меня –
Повыше забраться.

Присядем-ка, друг, на мосту,
Ведь мы же погодки,
Легко отличим на лету
Острог от слободки,
Величие ж этих полей
Нам важно, не скрою:
Орды Золотой мавзолей,
Взращенный Литвою!

Всё чин-чинарем испокон,
И скифским курганом
Победно торчит террикон,
Грозя уркаганам,
Пытавшимся всех обокрасть
В лихую годину,
Картишки кропленые в масть
Раздав господину.

Ан выстоял наш рудокоп,
Пришельцев отвадив,
Их клан мафиозный огрёб
Румяных оладьев!
Хоть шахту закрыли, ввиду
Дотаций нещедрых,
Еще в позапрошлом году,
Заботясь о недрах...

Зато кабанов и косуль
Хватает в округе,
Охотится вволю куркуль
Себе на досуге –
Из тех, кто не морщит чело
В нелепой обиде
И ловко умеет бабло
Всучить Артемиде.

Жаль, с речкою что-то не так,
Мельчает икорка,
А раньше водился судак,
Сазан, краснопёрка,
Да выброс метана, поди,
Сказался на водах...
Зато у червей впереди
Заслуженный отдых!

В аптеке – шаром покати,
Зато с пилорамы
Приход зазывают к шести
В сусальные храмы:
На Радоницу поминать,
Скорбеть о сих малых,
Обретших свою благодать
В кромешных завалах...

Наш город – я песни о нём
По радио слышу!
Давай-ка мы перепорхнем
Под славную крышу:
Дворянским собранием дом
Торжественно звался,
Теперь нам кружиться вдвоем
Под магию вальса.

Фуршет бы еще поклевать,
Да в мэрии пусто,
Зато мастерам исполать
Святого искусства!
Лепнину карниза цени,
Узор капители,
Теперь мы с тобою одни –
Достигшие цели.

Загнав азиатам в ларёк
Свою багряницу,
Манатки собравшие в срок –
Отцы, за границу
Сбегая оравою всей,
На гербе забыли
Меркуриев жезл кадуцей
И рог изобилья.