Below are the 20 most recent journal entries recorded in margovsky's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]

Sunday, June 21st, 2009
11:33 am	РОДИНКА Связь моя с отечеством, подспудная и завораживающая, едва ли выразимая языком рациональным, давала о себе знать все годы жизни в России, не ослабевая и после того, как я принял решение об отъезде. Доказательством этому может служить хотя бы то обстоятельство, что именно 17 августа 1998 года, когда в российской столице грянул дефолт, я отмечал пятилетие своей жизни в Израиле. Незадолго до этого, в последнюю декаду мая, мне удалось нежданно-негаданно вырваться в белокаменную. Не за свой счет, разумеется: подобных расходов я, при моем тогдашнем заработке (вернее, отсутствии такового, ибо меня накануне уволили из муниципальной библиотеки), явно бы не потянул. Судьба преподнесла роскошный сюрприз: меня разыскал мой давний приятель Бронштейн, преуспевающий бизнесмен, к тому времени обзаведшийся домом в Ариэле – крупном поселении на Западном берегу. – Вот что, старик, – загадочно ухмыльнулся Славик, – поедешь в Москву дней на десять, разрекламируешь где сможешь мой новый офигительный триллер. Даю полторы штуки на дорогу плюс суточные, ну и кое-какая надбавка сверху... – И, не дожидаясь ответа, принялся отстегивать купюру за купюрой. Признаюсь сразу, надежд его я не оправдал: пиарщик из меня оказался никудышный. Газетно-журнальная братия уже успела пристраститься к рыночным отношениям: на взятки ушла бы сумма, в три раза превосходящая ту, которой я обладал. Зато мне выпали сногсшибательные полторы недели! Я носился как угорелый, на радостях обнимаясь с друзьями, выпивая с ними в барах, кафешках и просто мутных забегаловках, а также не забывая посещать театральные премьеры и литературные вечера, которые как раз тогда начали снова входить в моду. В одном из таких мест, в Чеховке, где было намечено выступление поэта Гандлевского, я случайно наткнулся на рано поседевшего Сашу Самарцева, с которым был знаком еще по журналу «Юность». В начале перестройки он тянул лямку литконсультанта, отбрехиваясь за своих ленивых и нелюбопытных боссов, заводя мимолетные флирты с пубертатными поэтесками. Вот и сейчас Самарцев был не один – под ручку с какой-то лахудрой, плотно обернутой в сверкающую черную кожу. Узнав меня, он встрепенулся: – Сколько лет, сколько зим! – Насчет зим не уверен, – парировал я, – там, где я обитаю, довольно жарко. – Знаю, знаю, вы у нас теперь иностранец!.. Иностранцем однако оказался и он сам: вот уже несколько лет как переехал на ПМЖ в Германию. Впрочем, очень скоро ему там обрыдло. Оформив бессрочное пособие по безработице, втихаря вернулся в Москву и устроился редактором на телевидение. Таким образом, сидящему на двух стульях удавалось подзаработать и там, и здесь – а деньжата одинокому мужчине его возраста, да еще в до мозга костей коммерциализированном мегалополисе, ой как требовались! Посудачив о том, о сем, я из вежливости всучил ему визитку и поспешно откланялся: вечером на своей даче в Мытищах меня ждала Юлька Скородумова, мы собирались жарить шашлыки и предаваться бурным возлияниям. Каково же было мое удивление, когда меньше чем через три месяца в моей зарешеченной съемной халупе раздался звонок! Самарцеву вздумалось поглазеть на землю, текущую молоком и медом: он вдруг вспомнил, что его настоящая фамилия Коднир (этимология псевдонима объяснялась регистрацией вышеозначенного персонажа в роддоме города Куйбышева). – Вот так-то, Григорий, следующий раз будете осмотрительней! – сострил непрошенный гость. В свое время, когда я отчаянно и безуспешно пытался пробить свою публикацию в «Юности», он не то чтобы выказывал деятельное участие: хотя сознавал, что от него мало что зависит и сам он вынужден лебезить перед литературными чинушами, прибравшими к рукам молодежный журнал. Кроме того, наше генетическое родство порождало взаимный интеллектуальный интерес... Словом, я решил проявить левантийское гостеприимство, договорившись пересечься с ним на тель-авивской автобусной станции. – Так это и есть ваша хваленая Тахана Мерказит? – расплылся в снобской улыбочке респектабельный турист, облаченный в футболку, пляжные шорты и жеваную брезентовую панаму. – Извините, что без витражей и шпилей. Впрочем, вы правы: достопримечательностей у нас кот наплакал. Предлагаю сразу поехать ко мне. Вот только надо где-нибудь раздобыть упаковку пива. – Ну зачем же пиво? – занервничал Самарцев. – Вы вино пьете? Хотите, я возьму вина?.. – Ах, не беспокойтесь, это моя прерогатива! В итоге мы купили бутылку красного вскладчину. На пороге нас радушно встречала Наташа. У меня создалось впечатление, что увидев ее, он был слегка разочарован. – Так значит вы женаты?.. – Уже три года вместе. А вы, если не секрет? – Я разведен, – печально буркнул пиит, плюхаясь в кресло. Из его рассказов я узнал, что у него двое детей от первого брака, но они живут с матерью, настроенной к бывшему супругу крайне враждебно. Германия, куда он уехал, спасаясь от наступившей в стране разрухи, сделалась ему ненавистна в первую очередь из-за неслыханного педантизма ее коренных жителей. Какая-то арийская старуха, высунувшись из окошка автобуса (который он пробовал было обогнать слева на велосипеде), зашипела на него: «Нихт шиссен! Извольте соблюдать правила уличного движения!» – «Да пошла ты на хер, гестаповское отродье!» – шваркнул ей нарушитель, но изнутри его уже точил червь сомнения... Вдобавок это пресловутое убожество иммигрантского общества, жмеринского извода графомания на каждом углу. Короче говоря, легче оказалось терпеть наскоки шефа-редактора, румяной жрицы экрана, регулярно попрекающей: «Все фрондерствуете, Саша? Конечно, чуть что, умотаете в свою Германию – а нам тут за вас расхлебывать!» Да и на стихотворной ниве застолбить участочек можно было только тусуясь в метрополии. В этой сфере он ощущал себя изрядно обделенным, так же как и я, поэтому едва окреп материально, незамедлил тиснуть книжицу скромного объема. – Здесь вы прочтете одну любопытную поэмку – в ней я постарался заговорить путч девяносто первого года. Как следует из новейшей истории, мне это удалось, – сообщил он непринужденно, подписывая сборник. По части всяческой мистики и магии я, пожалуй, мог бы дать ему фору, о чем деликатно промолчал. В этот миг меня тревожило одно нелепое происшествие: буквально позавчера, принимая душ, я неловко повернулся в нашей утлой ванной и сорвал крупную родинку, много лет торчавшую чуть повыше поясницы. Сорвал не окончательно – пошла кровь, я налепил пластырь, но при этом струхнул не на шутку: в памяти зашевелились какие-то смутные суеверия. Лечащий врач направил меня к хирургу. На днях мне предстояла небольшая оперция. Не желая мешать беседе, Наташа удалилась. Оставшись со мной наедине, гость повел себя несколько странно: чересчур фривольно расселся в кресле и с какой-то несвойственной его полу жеманностью принялся закатывать глаза, поигрывая белками. Я отнес это за счет зноя и алкогольного опьянения и предпочел сделать вид, будто ничего не заметил. Судя по всему, это его обескуражило. Выйдя на балкон, он окинул беглым взглядом пооблупившиеся фасады Шхунат-Амидара, скользнул по выгоревшим на солнце кронам кипарисов, обступивших старую сефардскую синагогу, как толпа ешиботников, трепетно внимающая притчам цадика, и холодно произнес: – Ну чистый Крым, что еще скажешь! Не понимаю, как можно прожить всю жизнь в Крыму? Впрочем, вы, наверное, правильно поступили: естественный отбор в столице становится все жестче день ото дня – не всякому по зубам. В ответ я лишь пожал плечами: – А в Баден-Бадене что – веселей? – По крайней мере людям там присуща веротерпимость: никто ни разу не поставил мне в вину, что я христианин. А здесь – не успел заявиться к своим знакомым, как они обрушились на меня с обличениями: «Вероотступник! Как ты смел отречься от святой религии Авраама и Ицхака!» Тьфу, и что за мудаки, прости Господи!.. – Самарцев опасливо перекрестился. Мы перешли пить чай на веранду. Он еще долго не уходил, разглагольствовуя не столько об искусстве поэзии, сколько о хитросплетениях издательской политики. Из всей пишущей братии его особенно занимала фигура Пуханова – славянофильствующего лирика, уроженца Киева и вероятно потому ярого гонителя всех жидомасонских пройдох. Виталик был младше Александра лет на пятнадцать и несмотря на это давно уже печатался где хотел: обладая завидной способностью втираться в доверие к кому угодно – от квасного патриота, раздобревшего на кичливых лозунгах, до чахоточного правозащитника, оттарабанившего срок на урановых рудниках. Он и в самом деле был по-своему обаятелен: наивно приоткрытый ротик птенчика, искра пытливости в глазах, строгие, почти аскетические интонации голоса – даже небольшой горб не снижал производимого им эффекта (в стройбате на него ненароком уронили бетонную плиту)... Как ни странно, именно Пуханов впервые вытащил его в Германию, еще до того как Самарцеву пришла в голову идея туда иммигрировать. Какое-то время они ютились в вонючей, битком набитой курчавыми турками и задиристыми сербскими гастарбайтерами общаге. – Я ему так и говорил: «Виталий, учтите, я могу вас убить! Если вы не сойдете со стези ксенофобии и подстрекательства». – Зачем говорить, если руки есть? – посмеивался я, уже догадываясь о природе этого парадоксального влечения. Наконец он взглянул на часы. Ему пора, его ждут в северном Тель-Авиве. – Мы проводим вас до автобуса, – предложил я. Маршрут пролегал через арабский Яффо. – Это не опасно? – вздрогнул осторожный путешественник. – Да нет, что вы! Неоднократно сами ездили, – успокоила Наташа. Мы шли не спеша по вечереющим узким улочкам. Спадала жара, с моря веял легкий бриз. Я держал за руку свою светловолосую спутницу. Улыбаясь ярко накрашенным ртом, она лепетала гостю любезности, вздыхала по Одессе, где провела безоблачное детство. Чувствовалось, как раздражение его нарастает. Удобный повод представился, когда мы свернули на набережную. Самарцев опять стал жаловаться, что его здесь все терроризируют, призывая опомниться, обратиться к своим корням. – Попробуйте их понять и простить, Саша, у них непростая ситуация , – урезонивал я. – Они ведь ежедневно рискуют жизнью, страдая от непривычного климата, подвергаясь унижениям и оскорблениям со стороны недалеких аборигенов. К тому же большинство из них по уши в долгах – и гораздо меньше может себе позволить, нежели их более удачливые соплеменники, сумевшие перебраться в благополучные страны. Трудно в таких условиях не поддаться соблазну, не попытаться сжечь все мосты... – Каждому по вере его! – оборвал он меня. – А вы полагаете, истинно крепкой бывает только вера в Иисуса? – Знаете что, Григорий, давайте прекратим этот разговор, в противном случае я могу сказать вам что-нибудь резкое. И мы прекратили. Он вскочил на подножку и на прощанье взмахнул рукой. Назавтра мы договорились отправиться к моему другу Вите Голкову. Поэт Голков (он же Гершензон) был родом из Кишинева. Его талант состоял не только в способности сочинять краткие душещипательные причеты, в которых он проклинал судьбу-злодейку и воспевал безнадежность непризнанного жречества, но и в феноменальной бытовой приспособляемости, всепобеждающей витальности – когда Витя, стоически шмыгнув носом, цедил сквозь зубы свое знаменитое: «Натур-рально!» и опрокидывал в себя очередную порцию «Кеглевича», дабы уже глубоко заполночь назюзюкаться в стельку. Опять же эта работа истопником в котельной – много ли вы видали на свете истопников, в чью задачу входит состязаться с окружающей средой, являющей собой подобие естественной жаровни? Семь потов сходило с него шесть дней в неделю, на седьмой – он крыл всех вокруг трехэтажным, и если б не его молчаливая, но на редкость проницательная Галочка, Б-г весть чем бы это кончилось для Союза писателей Израиля, для страны в целом и всего мира далее по списку!.. Вот у него-то, в его не по-иммигрантски ладной, снабженной исправно жужжащим кондиционером и вполне стильно обставленной азурской квартире, мы и оказались с Самарцевым на следующий день. К Витиной досаде, это был понедельник. После первого тоста – как водится, за знакомство, – все присутствующие дружно поздравили меня с пятилетием в Земле Обетованной: срок немалый, особенно ежели учесть, что приходится работать черт те кем и черт те где, а то и вовсе месяцами нигде не работать – хотя это, как говорится, уже просто ни в какие ворота! Помимо нас, хозяина и его супруги, за столом сидел скрюченный подагрой старик, отец Голкова, человек много переживший, но по-прежнему несгибаемо бодрый. Выпивая и закусывая, мы одним глазом косили в ящик, не забывая перемывать косточки российским политикам, чьи самодовольные красные рожи то и дело мелькали на экране – словно происходил конкурсный отбор кандидатов на штрафную. – Курлычут кто о чем. И о чем курлычут? – как всегда философски заметил Витя. – Только б генерал Лебедь к власти не пришел! – продемонстрировал я свою политическую грамотность. – А чем вам, Григорий, Лебедь-то не угодил? – с азартом возразил Самарцев. – Присмотритесь к нему повнимательней: он совсем не та птица, за которую себя выдает! – А и то! – крякнул Голков. – Кто-кто, а уж этот точно долетит до середины Днестра! Но старик-отец категорически запротестовал: – Он военный, а это в любом случае плохо! Перечить ему никто не решился. Постепенно мы коснулись чисто гуманитарных тем. Витя стал пытать московского гостя: каким тиражом выходят нынче толстые журналы, кто котируется на российском Парнасе, по-прежнему ли парадом командуют концептуалисты, тыры-пыры, ляля-тополя? Тот отвечал с важностью, но педантично, не пренебрегая деталями, кусок за куском глотая тонко нарезанную копченую индюшатину. Слово за слово, рюмка за рюмкой, хозяин почувствовал, что отключается: нелегко было после изнурительного рабочего дня привечать записного болтуна, салонного балагура. Тогда гвоздь программы вновь оседлал излюбленного конька – завел речь про Пуханова, надежду и опору русской литературы: – Поймите, Григорий, меня особенно поражает это сочетание незаурядного дара, неповторимой просодии, с какой-то чисто коммунальной, дремучей позицией в национальном вопросе. – Да будет вам, Саша, а был ли мальчик? – продолжал подначивать я. – Сдается мне, я что-то начинаю терять нить, – насилу разлепляя веки, хохотнул Голков. – С какой это стати вы вообразили, что здесь у нас все по-другому?! Ошибаетесь, любезный! Та же сволочь правит бал, что и там! Те же уроды, держиморды проклятые! Сами себе премии выдают – да еще и подло изгаляются над униженным талантом в меру своих полномочий! Образовалась пауза. Не зная, что ответить, наш гость нервически заерзал, как пойманная на кокаине прыщавая институтка. И вдруг... Как раз в этот самый момент и разразилась непредвиденная катастрофа! В России грянул дефолт – о чем не преминула сообщить растерянная курносая дикторша первого канала. Очки полукровки-премьера с перепугу сползали на кончик носа: кажется, он окончательно осознал, что его подставили, загодя все разворовав с мужицкой смекалкой и основательностью. Самарцев тоже заметался. – Это конец, – пролепетал он. – Стихийное бедствие! На его заветном счету образовалось нефтяное пятно. Оно медленно расплывалось, загрязняя и приводя в негодность водяные знаки государственных банкнот. Больше мы с ним не виделись. Он вылетел срочным рейсом, обещав со мной связаться при первой возможности. Я не настаивал, это была исключительно его инициатива. Как, собственно, и сам визит, нанесенный столь неожиданно и в столь неспокойное время. О своей проблеме с родинкой я сообщил ему мимоходом. Помнится, в тот момент он никак не отреагировал на мою ипохондрию, но, как выяснилось позже, мотал на ус. Я с нехорошим предчувствием дожидался рокового дня. Но операция прошла без сучка, без задоринки. Хирург-марокканец искусно совлек ее лазером с моей загорелой спины: родинку ли, родину ли – как известно, подлинное значение всего происходящего с нами есть тайна за семью печатями, и взломать их дано отнюдь не каждому, а кому и удается – тот как правило норовит помалкивать в тряпочку... Вернувшись домой в отменном расположении духа, я раскрыл подаренную мне книжицу карманного формата – и на последней странице обнаружил дотоле мне неизвестное паспортное имя автора, расшифровывавшее взятый еще в застойную эпоху псевдоним: «А.Коднир». Несложная перестановка букв ошеломляла очередным невероятным совпадением, одним из тех, которые так щедро рассыпаны на моем зигзагообразном жизненном пути. Получалось слово «родинка» – в этом не могло быть никаких сомнений!.. Через пару дней он действительно позвонил – с работы, как уверял, отчего и не мог говорить слишком долго. Все, что он успел сказать, было: – Ну что? Ну как? Все живы-здоровы, да? Вот и славненько! Я искренне рад. И повесил трубку. (Comment on this)
Wednesday, April 8th, 2009
9:40 am	ОПУБЛИКОВАН МОЙ РОМАН "САДОВНИК СУДЕБ" в двух последних номерах выходящего в Германии журнала "Крещатик" - в №42 и №43. Роман, конечно же, есть и в "Журнальном зале", но я все же рекомендовал бы его читать на сайте самого "Крещатика" - там, по крайней мере, сохранены все авторские комментарии, а они в этом почти автобиографическом тексте играют весьма важную роль: http://kreschatik.nm.ru/ (7 Comments |Comment on this)
Thursday, March 19th, 2009
8:36 pm	C МОСТА ЛОНГФЕЛЛО... С моста Лонгфелло вижу я дворец, Где губернатор Патрик, под ирландца Косящий, под святого наконец, Не наводя чиновничьего глянца, Обосновать пытается крандец Для подданных своих яйцеголовых: За что ему бразилец и индус, Берберский шейх, закутанный в бурнус, Еврейский рабби, мастер дел торговых, А заодно и сын степей суровых, Признательны весьма – не дуя в ус И не печась о сиротах и вдовах. Здесь умер Фрост, родился Эдгар По; Здесь Диккенс проезжал – о «Гайавате» Беседовавший с автором (что, кстати, Преподавал, читая курсы по Новейшим языкам без хрестоматий). Да, славненькие были времена! Вполне себе культурные. А нынче – Борясь за власть, дикарь сошелся в клинче С недавним утеснителем. Страна, Похоже, и не ждет уж ни хрена От Новой Англии... С судами Линча Покончила: а все ж таки больна... С моста Лонгфелло, тихо опершись О парапет, покрытый паутиной И патиной, я щурюсь на рутинный И снобский Гарвард: крадучись как рысь, От Паркинсона вынужден трястись Знаток венецианских инкунабул – Пародия на прошлое, когда, Отплясывая шейк, под hubble-bubble, Уламывал он сверстниц без труда; Пробила дрожь: на кафедре – беда, Часов все меньше... И почто корябал Ты перышком в беспечные года?! Я вижу студиозуса: рука Касается с мольбой магистра Джона Отполированного башмака, Но статуя кумира непреклонна – Любая цитадель не на века... «А впрочем, погоди. Dum spiro, spero: Пока дышу – надеюсь. Королю Я в Лондон отпишу. Чума, холера На дом Тюдоров! Как известно, вера Безбожна англиканская – но сэра Им Гарварда не приравнять к нулю! В башмачники тебя определю». Мерцает мне причал тысячерогий, Чьи мачты угрожающе торчат, И тот, при сувенирной лавке, склад, Где мы с индейцем племени чероки Азартно паковали все подряд: Акульи зубы в виде талисмана, Медуз, креветок, флисовых китов – Попутно обсуждая столь же рьяно, Какой в итоге предстоит улов Стране авианосцев, из тумана Нацеленных на аятолл Ирана И на тюрбаны мулл-сорвиголов. Мой визави, с бородкой Че Гевары, Злорадно ей фиаско предрекал; Я спорил с ним – но наши тары-бары Не облегчали веса пыльной тары, Как бочек в трюме не убавит шквал; На пристани плавучей, после ланча, Задумываясь: прав он иль неправ? – Я восклицал: «О, знойная Ла-Манча! Чем ковылять в доспехах меж агав, Спасенья ради милостыню клянча – Не проще ли на крах плевать, как Санчо, Второй из двух кичливых сверхдержав!..» Речных быков железные кессоны Гудят, пока скандирует сабвей. Полупустые светятся вагоны. Банкиры в Сити теребят, бессонны, Засаленную пачку векселей. Я вижу зданье, где работал ночью, По биржевому логову кружа; К чему свое прозренье приурочу? – Стрекочущую стаю их сорочью Еще тогда я проклял: мандража Им пожелав, зарезал без ножа! Сегодня все сбывается воочью. Лед плавится, медлительный и тонкий. Пылает в сердце бешеный глагол. Сторожевые башенки-солонки И перечницы: сервирован стол... Прошу откушать, резвые подонки! Нам Гайавата с марки драгоценной Веслом туземным машет неспроста: Ведь викингов ладья с морскою пеной На барельефе – мертвая мечта! Лишь он один плывет во всей вселенной – В каноэ утлом, с песней вдохновенной. А нам осталось сигануть с моста. (Comment on this)
Wednesday, March 18th, 2009
2:10 am	НЕУЧ Церковными шпилями в марте Истыкана вязь облаков: Не так ли и неуч по карте Указкой водил, бестолков? Небраска, а, может, Кентукки? – Рискни, отвечай на авось! Как много в бессмысленном звуке Слилось да не отозвалось... Баптисты, пресвитериане, Католики к службе спешат; Квартал исторических зданий В тисках небоскребов зажат. Чужие чирикают птички. Над шпилями зреет гроза. ...У седенькой географички От гнева сверкали глаза... Бредут в маскарадном костюме Канадские гуси к воде. Минуту даю на раздумье: Зачем очутился и где? Ну что ты, на гуще гадая, Уставился в зычную синь?... Вайоминг. Миссури. Огайо. Айова. Канзас. Висконсин. (Comment on this)
Monday, March 2nd, 2009
3:21 pm	НА АМИРАМА ГРИГОРОВА Не то беда, что ты хазарин: По мне хоть сарацином будь! Мудрец Хасдай смышленый парень; А ты – разнуздан и вульгарен, Стучишь немытой пяткой в грудь, Шибая запахом испарин... Будь ты зырянин или чудь – Меня ты не смутишь ничуть; Но взбесишь тем, как ты бездарен, Свою размазывая муть! (Comment on this)
Thursday, February 26th, 2009
8:31 am	Подводные приключения Маримана Пригоркова Пригорков Мариман, кумир придурков, На пилораме сызмала пахал; Но взъелись чурки, столяра затуркав, – И по морям пустился наш бахвал. Одна беда – за пьянством беспробудным Не петрил в навигации урюк: СуднО в палате перепутал с сУдном, Уриной захлебнулся и – каюк!.. Сам Посейдон подобных «новоселов» Привык встречать, отечески коря: «Почто, рожденный дровосеком олух, Ты покорять отважился моря? Неужто, на примере лесосплава, Не понял ты: бревно идет ко дну, Едва лишь гамадрилова орава Форштевень пришпандорила к бревну!» – «Нишкни, старик! На бравого Пригоркова Свой водяной пузырь не разевай! Я чаял славы в институте Горького – Вот и хлебнул рассолу через край; Под звон пилы я воспевал адаты, Мыча вослед Расулу, как сахиб! Все мореходы чуточку поддаты: Что ж мне теперь – безмолвствовать меж рыб?..» Расхохотался бог морской стихии: «Так ты акын впридачу, гамадрил?! Надеюсь, ты уринотерапии С десяток мадригалов посвятил? Ах, право, лучше б выпил ты цикуту!» – Утопленника сгреб зашкирку он – И повелел услужливому спруту Мочить в сортире до конца времен. ПРИМЕЧАНИЕ: Это стихотворение - сатира на живущего в Москве мусульманского прихвостня, грязного лгуна и клеветника, самодовольную жирную бездарь по имени амирам григоров, всеми фибрами своей завистливой душонки ненавидящего многострадальное ашкеназийское еврейство, а в его лице - и всю великую европейскую культуру. Вообще же, я крайне редко прибегаю к подобному жанру, равно как и стараюсь не перечить правилам глубоко почитаемой мною русской грамматики, т. е. пишу имена и фамилии ЛЮДЕЙ с большой буквы. Но здесь - совершенно иной случай... (5 Comments |Comment on this)
Friday, February 20th, 2009
10:01 am	ИЗОБРЕТАТЕЛЬ Отринь дуэли. Главное - идея, Что мир пронзит спасительным лучом. Пусть гений, над расчетами потея, Окажется в итоге ни при чем. Чертя координаты на бумаге, Как шпаги, с осью скрещивая ось, Мечтай лишь о мыслительном зигзаге - Все прочее решительно отбрось! С годами, впрочем, сделавшись смиренней, И ты поймешь: как звездам несть числа, Так вероятность значимых прозрений В условиях абсурда возросла. Клинок бретера возвратится в ножны. Ученая захлопнется тетрадь. Все варианты бытия ничтожны В сравненье с шансом не существовать. (4 Comments |Comment on this)
Thursday, February 19th, 2009
11:07 pm	РАСТАМАНЬ На ямайском коралловом бреге, Где расслабленно дует пассат И ленивые бульканья рэгги На воздусях призывно висят, Разлеглась, незаметно дичая, Утомленная мощью страна: Растаманов патлатая стая Соблазняет ее дотемна. На косяк их плевавшая леди Голливудской улыбкой сверкнет – И, довольствуясь горсткою меди, Восвояси отправится сброд. А курортнице чудо-коктейли Востроглазый смешает мулат: О грядущем тревожиться ей ли, Утопающей в море услад! Попрошайкам на пляже раздолье – Но и фермеру вдосталь земли; Протестантская этика, что ли, Помрачится от их конопли?.. Не дури! Благодушный твой вывод Все живое поставил на грань: Уж полвека Big Apple червивит Растаможенная растамань! Расползется по свету холера – Где от мора укроешься ты, Культивирующая Бодлера Опыленные злобой цветы? И с тобой не сыграет ли Гарлем Ту же шутку, что Жанна Дюваль – С незадачливым щеголем Шарлем, Паладином надравшихся краль! (Comment on this)
Monday, February 9th, 2009
11:13 pm	ЯЩИК ДЛЯ БАРАШКА Вот тут развернулась очередная дискуссия между талантливым поэтом, литературоведом и критиком Виктором Куллэ и склизким интернетовским пройдохой Дмитрием Кузьминым, внуком добротной советской переводчицы Норы Галь. Незадолго до этого тот же Кузьмин, издающий онлайн мафиозный журнальчик с украденным у гениального Осипа Эмильевича названием "Воздух", прошелся по поэтическому альманаху "Латинский квартал", составленному и изданному Куллэ задолго до того, как господин Кузьмин вылупился из бабушкиного (а заодно дедушкиного и маминого: они ведь тоже с музами дружили) яйца - каковой генезис он с гордостью упоминает в скрупулезно составленной им же самим статейке о себе любимом. Между тем альманах "Латинский квартал" явился в свое время подлинным литературным событием: его хвалили и ругали совершенно противоположные по своей идеологической направленности издания и радиостанции; кое-кто из его авторов - например, Александр Еременко - были тогда уже достаточно популярны, именам других - таких как Денис Новиков или Юлий Гуголев (известных на тот момент не более чем Армен Асриян, Модрис Аузиньш, Игорь Меламед, Лилия Виноградова и аз грешный) - только предстояло еще прозвучать, посмертно либо при жизни... Но речь, собственно, не о "Латинском квартале": он свою функцию выполнил и до сих пор, между прочим, бережно хранится на книжных полках у знатоков и ценителей поэзии. Дмитрия Кузьмина явно раздражает тот факт, что в последнее время журнал поэзии "Арион" все чаще подвергает острой критике его "культуртрегерскую" деятельность: как бесит его и то обстоятельство, что его тщедушное детище (я имею в виду "Воздух") не вошло в "Журнальный зал" и тем самым лишилось широкой читательской аудитории. Рассуждая о заказном характере статей, убедительно разоблачающих его профнепригодность, Кузьмин забывает о собственных нечистоплотных методах, позволяющих ему и большинству его подопечных виртуально существовать в рамках некоего графоманского междусобойчика, обозначенного тенденциями к эпигонскому упражнянсу, нахрапистому самопиару, пустопорожней эксцентрике. Что же касается Норы Галь, переводчицы главного шедевра Антуана де Сент-Экзюпери, наш "Маленький принц" (как наверняка ласково называла своего внучонка литературная дама, пристально вглядываясь в его девически жеманное личико и прозревая в его чертах все признаки будущей совписовской карьеры) до сих пор любит и ценит свою бабушку. Он преданно корпит над ее библиографией, с удовольствием владеет авторскими правами на ее произведения и охотно раздает интервью, комментируя трогательные толмаческие причуды послесталинской эпохи. Спасибо тебе огромное, товарищ бабушка, за счастливое детство! За лакомые блюда в столовке Дома творчества! За безоговорочное зачисление на филфак МГУ по магическому звонку кому надо! За первый компьютер, оперативно приобретенный на сбережения, заветно звеневшие в детской копилке кудрявенького бэ-э-э-би! УДОБНО, ЧТО ПОДАРЕННЫЙ ТОБОЙ ЯЩИК НОЧЬЮ МОЖЕТ СЛУЖИТЬ ЕМУ (БАРАШКУ) ДОМИКОМ. Жаль вот только, ночь подходит к концу. Брезжит рассвет. И все потихоньку становится на свои места. (2 Comments |Comment on this)
Thursday, February 5th, 2009
9:16 pm	ПУХАНОВ И ПРОХАНОВ Посмотрел очередной выпуск передачи "Разночтения" на канале "Культура", посвященный выходу в свет двухтомника Бориса Заходера. Ведущий - Николай Александров: умный московский еврейский интеллигент с грустными глазами; в глазах читается: ну, не пустили - да и не могли никуда пустить, это же понятно, - кроме, разумеется, тех мест, куда не пустить просто не могли, по природной расхлябанности, по недосмотру то бишь, да и по общей цивилизационной отсталости... Не стану пересказывать интервью с вдовой Заходера: никогда не был поклонником оригинальной лирики этого талантливого переводчика и широко известного детского поэта - а ведь именно на эти две ипостаси его личности и упирала восьмидесятилетняя вдова, имеющая, по правде сказать, весьма опосредованное отношение к литературе, а заодно и к чтению литературы, но зато - и это следует отметить особо - до сих пор преданно любящая своего покойного супруга и совершенно искренне им восхищающаяся, что немаловажно в контексте моих последующих рассуждений. В небольшом отступлении от темы, традиционно обозревающем современный литературный процесс (верней - обрызганный фуршетным шампанским "парадный подъезд" этого самого процесса), было рассказано о лауреатах премии журнала "Новый мир" за 2008 год. Среди избранников - писательница Ольга Славникова. Признаться, не читал-с, хотя обложка где-то мелькала - но как-то руки не дотянулись, да простит меня строгое феминистическое сообщество. Комментируя вручение денежной премии, милый закадровый, опять же женский, голосок пролепетал: "Премию им. Юрия Казакова, которая вот уже восемь лет вручается за лучший рассказ года, на этот раз получила Ольга Славникова, за ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ рассказ "Сестры Черепановы" из книги "Любовь в седьмом вагоне". Писательница призналась, что записывать рассказы, которые рождаются в процессе работы над большими произведениями, ее буквально заставляет муж. И в качестве своеобразного итога вечера прочитала его стихотворение. ОЛЬГА СЛАВНИКОВА: "Я закончу свое выступлние стихотворением, вошедшим в рассказ "Сестры Черепановы", за который я только что получила премию, принадлежащий моему мужу Виталию Пуханову и, с моей точки зрения, весьма точно описывающий состояние современного ума. ДУШЕ ИЗМУЧЕННОЙ УТЕШИТЬСЯ НЕПРОСТО, БЫВАЕТ ПРИМЕШЬ ЯД - А ПОУТРУ ЛИШЬ ГОЛОВА БОЛИТ". Не стану комментировать прозвучавшую здесь оговорку (безусловно тоже знаковую, как и все в этом скоморошеском действе): рассказ все же как-никак принадлежит не Пуханову, ибо в противном случае и премию следовало бы выдать ему, а не его очередной суженой. Перу Виталия принадлежит "стихотворение", включенное его женой в рассказ - один из тех, записывать которые в процессе работы над БОЛЬШИМИ (то бишь - величественными, бессмертными!) произведениями ее БУКВАЛЬНО ЗАСТАВЛЯЕТ МУЖ. Спрашивается: отчего же заставляет? Оттого что сам автор (авторша) ленится, куксится, кривит эдак губки, капризно цедя: "Ну что мне за навар от этого мелкого жанра? Я ведь в ТОЛСТЫЕ мечу, не ниже!" ТОЛСТЫЕ - это не только фамилия, это еще и традиционный тип российского литературного журнала, привечающего крупные жанры представителей коренной нации, "государствообразующей", по выражению окончательно спившегося исконно-посконного демагога Александра Проханова. Проханову повезло куда меньше: у него нет жены-писательницы. Поэтому кропать всякую ахинею приходится ему самому. В перерывах между дебильными интервью, даваемыми им в рубрике "Особое мнение" на единственной стоящей и истинно популярной российской радиостанции "Эхо Москвы". Бессменного руководителя которой, Алексея Венедиктова, еврея по национальности, в последнее время все грозятся убить: то ли вездесущая кровавая гебня, то ли не в меру ретивые русские патриоты - что, впрочем, одно и то же... Итак, стихотворец Пуханов не достиг известности графоманствующего имперца Проханова. Слишком много энергии тратил на соблазнение слабого пола, вместо того чтобы направить ее на бескомпромиссную борьбу с инородцами. Впрочем, по части ксенофобии у Пуханова все ОК: мне это известно достоверно, так как мы в свое время вместе учились в Литинституте, и Виталик, возвращаясь из очередной поездки в Германию (куда зачастил в самом начале перестройки), то и дело сетовал на "всяких там албанцев, сербов и прочую шваль (не евреев, нет, не подумай! - повторял он при этом, опасливо косясь на мои кулаки)", запрудивших благословенную страну идеального порядка. Зато сегодня Пуханов законно пожинает плоды своей куртуазности: женщина изящного сложения, получая премию толстого журнала, процитировала его скаолиозный стишок, как нельзя лучше иллюстрирующий состояние СОВРЕМЕННОГО УМА. Душе измученной утешиться непросто. Это факт. С этим, пожалуй, никак не поспоришь. Оттого измученная душа и прибегает порой к алкоголю. Верлен, Модильяни, Аполлинер, Есенин, Гандлевский... Да, кстати, Сергей Гандлевский тоже оказался лауреатом премии журнала "Новый мир" за истекший год. Правда, премии безденежной, чисто номинальной - заодно с еще двумя его единокровцами - эссеистом и критиком Михаилом Айзенбергом и одесским поэтом Борисом Херсонским. Рылом, значит, не вышли. Притом что Гандлевского, например, знают, искренне восхищаясь его стихами, сотни любителей русской поэзии, живущих в России и за ее пределами. Я лично видел томик его стихов у нас в Бостоне, на полке у ничем не приметного бобыля-программиста, регулярно собирающего у себя молодежные тусовки... О такой славе Пуханову - да и Проханову! - мечтать, увы, не приходится. Вот почему Проханов продолжает публично катить бочки на "мировое еврейство", а Пуханов - шестерить, мельтешить в кулуарах всевозможных премиальных комиссий, БУКВАЛЬНО ЗАСТАВЛЯЯ Ольгу Славникову раздувать огонь его безвременно притухшей поэтической славы. Пуханов не пьет. Вообще. Потому-то и возник, в применении к алкоголю, этот его странный, попахивающий домоуправской лексикой, эпитет "яд". Моцарт, вкушая шампанское из бокала, предложенного ему завистником Сальери, едва ли стал бы классифицировать сей напиток как яд - хотя, согласитесь, у него для этого было куда больше оснований! Пуханов и сам за милую душу отравит кого угодно. В свое время, например, всеми праведными и неправедными путями втеревшись в доверие к редакторам альманаха "Грани", он радостно мурыжил того же поэта Гандлевского - звезда которого тогда как раз только-только восходила. Ничуть не надеясь на восхождение собственной поэтической звезды (он все же реалист), Виталий пытался компенсировать собственный врожденный лирический горб открытым пренебрежением к таланту человека, от природы обладавшего завидной осанкой. Виталий был горбат. И стихи его были горбаты. Вот почему его ПУХЛАЯ физиономия до сих пор жадно мелькает на всяческих премиальных сборищах, разнюхивая те или иные гипотетические дивиденды, которые можно было бы урвать через косноязычную, но пробивную жену, через бесхребетный подхалимаж в коридорах редакций, наконец - через подлую спекуляцию своим чистокровным "арийским" происхождением. Последний из перечисленных способов заработать себе в России репутацию преуспевающего литератора - это ли не самый настоящий ЯД, вот уже много десятилетий отравляющий СОСТОЯНИЕ ЛИТЕРАТУРНОГО УМА в стране, давшей миру Пушкина и Мандельштама, Набокова и Ходасевича, Ахматову и Газданова?! А в итоге - у иных ПОУТРУ ЛИШЬ ГОЛОВА БОЛИТ. (3 Comments |Comment on this)
Friday, October 17th, 2008
4:28 pm	* * * Жалостью отнюдь не уязвляя, Набивала щебнем короба И пускала по миру презлая, В чем-то справедливая судьба. Но нигде никем ты не был принят – Как пирог, заложенный в плиту, Слово невостребованно стынет И черствеет в пересохшем рту. Битву за духовное влиянье Выиграли шлюхи да шуты; Ни в одном не состоявший клане, Голоса вконец лишился ты. Ангела-хранителя сместили, Путеводную звезду сожгли... Особняк в викторианском стиле Театрально высится вдали. Склеваны подобные изюму Радости крупицы, и такой Стелется, на подступах к безумью, Сердца расточительный покой! (13 Comments |Comment on this)
Friday, September 26th, 2008
4:46 pm	Новый перевод. Вот так звучит моя "Осенняя ода" по-английски: ОСЕННЯЯ ОДА Аркадию и Ляле Котляр Тебя, о Пастырь, воспою, угадывая в хромосомах кротчайшей из овец пасомых всю космогонию Твою: все искушения орбит, разъятья атомов и литер – когда над гроздию Юпитер в садах Венериных скорбит и лета царственный покров чернеет в грозовой паване и вянет листьев упованье, что плод бессмертия багров... Тебя, о Пастырь, Твой живой и несмышленый универсум, который грекам или персам разверзся раной ножевой – когда помстилось тем тремстам, в горах остановившим Ксеркса, что кубок жертвенного сердца наполнит музыкой Тристан. Исчиркан дачный коробок чириканьем Твоих пернатых, и лирнику в тяжелых латах с утра доступен легкий слог. На каждом завитке руна посверкивает безнадежность. И все же нам святее нежность. И все же истина – одна. Всеобщая восходит связь – ее мне рифмы подарили, за мотыльками подалирий в тюльпанном дереве виясь. И я забуду, как прогорк тот воздух, где война и кризис, где орды смуглые, окрысясь, грозятся выродить Нью-Йорк; где, ежедневно проводя по горлу синенькой кредиткой, за суицидом жизни прыткой не чуешь капелек дождя... И океан-каменотес мне вольную раскроет ложу – и я ничем не потревожу Твоих, о Пастырь, сладких слез. 1 сентября 2003 г., Montauk AUTUMN ODE To Arkady and Lyalya Kotler I’ll praise Тhee, Shepherd, I’ll foretell From chromosomes of Thy lamb humble By Thee depastured, all Thy ample Cosmogony, behold as well The spheres’ temptation, and the ways Of atoms crashed and kerns’ austere, While Jupiter , aloft grape’s cluster, In Venus gardens still bewails. When the aestival royal cope Turns black in the pavana’s tempest With leaves recumbence upon endless Life‘s crimson fruit will never drop. Thee, Shepherd, Thee! Thy universe Thy nimble world, one wouldn’t count on, Which had unfolded as a wound To Greeks or Persians, came across For those three hundreds at the chine Who had stopped Xerxes, with a vision That а heart’s chalice sacrificial Tristan would fill with notes divine. Scrawled over are villatic tiles With chirp of fowls of the air, And heavy cuirass of jongleur Guards not him writing with light style. On each of rune , on every whorl Despair glistens as an omen. Though tenderness is much more solemn. Though truth is definitely sole. A bond consensual ascends - It was the gift to me from Verses Which following the night–flies’ courses In tulip tree twining so tense. And I’ll forget the air filled up With bitterness, smell from the gully, When sooty hordes of vermin bully To desolate New York, the crap In which one daily cuts in vain His throat with plastic scarcely vital Behind quick living suicidal Not feeling drops of slanting rain. And then the ocean – mason once Will open wide the lodge’s entry - And I would not perturb Thee gently, Thy, sweetest tears, if I‘ll get chance. Translated by Alexander Sitnitsky (Comment on this)
Friday, January 11th, 2008
1:43 am	ВЕНЕЦИЯ Здесь за дождями титул дожей Традиционно закреплен, А выпадет денек погожий – Корсары уведут в полон; Вот почему всего плачевней Здесь состоянье кошелька, И даже в дорогой харчевне Вовек не отпустить брюшка. Зато на площади Сан-Марко – Аж сотни жирных голубей, И нет роскошнее подарка, Чем эта очередь в музей; Хотя, конечно, по музеям Нет проку шляться – ведь и так На диво дивное глазеем Мы среди улиц что ни шаг. Здесь увалень привык жениться, Нерасторопный стеклодув, На самой шустрой кружевнице, Вина из погреба хлебнув: За пятым и шестым стаканом Уж он рулады выдает, А город – кружевом стеклянным Сверкает с чаячьих высот! Здесь чичероне, воды Стикса Елейно бороздя с толпой, Горазд приврать – когда воздвигся Палаццо тот или иной; А странник мыслит: не миную И я блошиных распродаж, Коль праздность разноплеменную Взял в оборот любой торгаш... Здесь тишина недостижима, А карнавал непреходящ, И жизнь без маски и без грима – Лишенный капюшона плащ; С балкона арлекин веселый Здесь рухнул в приступе тоски, И зачехленные гондолы – Как шутовские башмаки. (Comment on this)
Thursday, December 13th, 2007
10:50 am	ПЕРЕВОДЫ Публикую два перевода моих стихов на английский. Первый сделан профессором Мичиганского ун-та Анатолием Либерманом, второй - живущим в Сан-Франциско поэтом-переводчиком Александром Ситницким. На сегодняшний день это пока все: Gregory Margovsky FIVE SONNETS ON LOVE AND DEATH To Ella Milstein I Do we of our free will, for our own good Participate in suffering’s rotation? And does the river rush its widowhood And put on night’s weeds in anticipation Of it? The sticky gum that trees exude— Is it related of the grim vocation Of Alexandrian weepers? Respond! Could Sepulchral, misty rocks cause this sensation? Wait! Do not be too quick with a reply: If grief and torment are our lot for ages, The fault is not the Maker’s shilly-shally! Let first the height, the tragic frozen sky Cover with snow our parting’s sharper edges And take in peace the death mask of the valley. II Countless black boughs disfigure, scratch the empty Transparent stretches of the boundless sky; The mirror’s cracked, but watch the snow attempting To save its solid image on the fly… Our love was filled with pain and mutual tempting— So, hallow it! Pray before I say goodbye Not to this world—to our depleted plenty— From my captivity that went awry. Yet from my underground I keep lamenting; The tenderness that you denied my heart— A voluntary outcast’s heart—will break it. Thus did the subtlety of Chinese painting Add weight, give extra meaning to the canvas’ part That stayed outside the frame, beyond the bracket. III Look at this youth: he is too “high” to bother, Guffawing by a stupid TV screen, Mindless of his intoxicated mother, Whose tumor works its way like a machine. So is our deafened world content to smother An odd, rebellious sermon in chagrin, For heaven’s gift (say, manna or some other) Won’t let dwarfs’ ecstasy arise from spleen. Each age loves to destroy its greatest poet. Yet some are killed, while quite a few are not. And happiness will pass us by, you know it: Distress, affliction will be people’s lot If they continue merrily, for profit To stone their firebrand and the Muses’ prophet. IV Twelve years ago, a butterfly so slender, I shocked your friends: a threat, a caveat? They babbled busily: “Will she surrender? Who will be chosen next? This lucky brat?” So did they speak, and later, on a bender, Feigned drunken middle class and parlor chat. Those days are gone for you and “the pretender,” A dapper bridegroom wearing a cravat. Sweet-home-made wines, all sorts of local cheeses, Daub on the wall, obscenities from teases, Cheap gewgaws á la Africa—farewell! And you, old, self-perpetuating rubbish, Hard-hearted at its core and vainly snobbish, The product of a Soviet Jewish swell! V The Haifa port. I found your Tatar dad, All the while watching fate routinely felling My best hopes. To my losses you could add A dream: to see my parents’ humble dwelling. A green card? It’s a thing I wish I had! Deceitful lust is something I heard swelling And your “hoicks, hoicks a boy, tally-ho!” Too bad! I end up like a beast amid the rabble’s yelling. One slipped on soap and had a funny fall— Who’ll weep for him? The scribbler’s death was oddest: The play was his and he produced the script. O hapless troubadour Peire Vidal! Put in a wolf skin by his crafty goddess, By hungry dogs he was attacked and ripped! Translated by Anatoly Liberman THE BOSTON TEA PARTY Ocean, don’t be lax, Foam o’er, seethe, awake , hence Forever tea is taxed Ungodly with those threepence! ’Twas duty free merchandize In the hold rotting, I guess, Shrinking in spells and size , Being goes cheerless. Any sorts we have earned For our pauper gang - The point of no return Is indistinct if you are banged. On the stern staying, one cries With buzzing of towropes: He’d used to pen Bouts rhymes, But now a thinker arose. Last packs you may rip off, Of that tea brewing, to gorge, Though your seasickness you owe Not to that nauseous ocean surge. It is gall and wormwood Talking o’er, refrains make you sick, By waves washed out - not good, And to put off - you are weak. Yep, your ship with its tops Would be hard to fit in the slip, Just a puff pastry ‘s gobs, Running after the decent sip – That is your palimpsest With its dough, multilayered still. Bored to chew? Do your best : To Slavicists you’d appeal. Though, establish a link, If possible, broad and odd: For distinct is the brink Between presence in that world And your life after death - Holography of kerns, where A fantasy slice, God bless, Won’t cram us up, the Piper! The Boston tea party Was served not for you, my mate, For it’s not real tea - That our dreams’ surrogate To feed your impatient Ghost Simply for the fuse’s sake, Suggesting to screw whole East Coast, Its grocery shops as a take. And you drift, a wormling , Through the port, going along White horses surviving The Gulf Stream’s oppression. Passing the doggy crap Passing the dopey unloading dock, An angler who is belt up, Like a sketch on the silent rock. And when passing the rest - Warehouses, dives lame, And the surfers whose mores Only the naiads can tame , Passing the gilly tent And two tramps, and the clambake scorched , At once you‘d recall that… Near Moscow, on the porch... Translated by Alexander Sitnitsky (Comment on this)
Friday, November 9th, 2007
6:09 pm	ОЧЕРЕДНОЙ ВЫПУСК Вышел четвертый номер бостонского поэтического альманаха "Флейта Евтерпы": http://www.igraigr.com/euterpe4.htm В номере: новые стихи Александра Габриэля, Алексея Машевского, подборки А.Макушинского, Е.Литинской, Б.Бердникова, Елены Елагиной, переводы из Уильяма Батлера Йейтса, статья Владимира Ойцера против Наума Коржавина etc. (11 Comments |Comment on this)
6:08 pm	margovsky (Comment on this)
Tuesday, August 14th, 2007
4:48 pm	ОСТРОВ ДЬЯВОЛА «Остров Дьявола – это место, Где непросто выжить, мон шер, Каторжан из разного теста Свел в могилу здешний пленэр; Я знавал тут головореза, Порешившего шестерых: Мышцы твердые, как железо, Не работал – под пальмой дрых; Он учил попугая ара На парижском арго базлать, – Так потешно: "Заткнись, сучар-ра! Дер-рнем, бр-ратцы, едр-рена мать!" Как-то раз он зажал деньжата За полпинты у двух ворюг: Подослали ночью мулата, Утром глядь – а Шарлю каюк... Да не куксись, хлебни из фляги – Превосходный ямайский ром! Пусть горбатятся доходяги, Мы с тобою отгул берем. А чего робеть, сам подумай? С губернатором я – вась-вась (Там, на воле, кругленькой суммой Чья-то задница запаслась...) Впрочем, ладно, об этом – позже. Лучше ты расскажи мне, как Умудрился – с такою рожей – Облапошить бравых вояк? Ну, не хочешь, как хочешь. Выпьем. Топи мангровые порой Оглашаются воем выпьим, Как в Бретани моей сырой... Сок лианы с кровью удава Я смешал в лесу дождевом, Полагая, будто отрава Может вызвать общий подъем: Ибо обе жидкости эти Не случайно под птичий гам Столько лет текут на рассвете Параллельно нашим мольбам; Но в рецепте я обманулся, Фантастическая бурда Привела к замедленью пульса, А затем – к потере стыда: Лишь игривее сильных мира Обвивал я, покорный раб, Лишь безжалостнее, проныра, Удушал того, кто ослаб. И с тобою, Дрейфус проклятый, Разберусь, германский шпион! Знай: пожизненный соглядатай Надзирает со всех сторон! Я тебе не штабная крыса, Эштерхази какой-нибудь, – Отправляйся на сбор маиса, Через джунгли не ближний путь! Встал с циновки! Мачете в зубы! Вива Франция! Вуаля: Ждут предателя лесорубы, А не хлипкий слюнтяй Золя! Я к скорбям равнодушен вашим, Посторонних не жажду слез, – Так на панцире черепашьем С треском лопается кокос». (Comment on this)
Monday, July 30th, 2007
8:26 pm	ТАЙНА Ольге С ухмылкою нетрезвою: Мол, будет вам, объелся! – Вожу тоскливо джезвою Под вой спиричуэлса; А мог бы тупо хмуриться – Покуда, к форме чуток, Аж давится Кустурица От собственных же шуток, Или мусолить Пинчона – Махатму постмодерна: Затравленно и взвинченно, Плюясь неимоверно... Ты подойдешь, расстроена, Мои обнимешь плечи: «Опять в борту пробоина? Час от часу не легче. Ну, ладно, не покряхтывай, Скажи: а не мешало б Нам на прогулке яхтовой Развеяться от жалоб?» О да, моя красавица! Конечно, – хоть и не для Того чтобы оправиться, – Отправимся немедля! Да, мода испохабила Бессмертья одиссею: Переписать же набело Навряд ли я успею. Душа моя с тех пор черства, Как я от пышных кружев Избавил тайну творчества, Фальшивку обнаружив, И пребываю в ступоре, Лишив ее покрова... Портвейну мне откупори. Поставь мне Щербакова. (22 Comments |Comment on this)
Tuesday, July 24th, 2007
4:23 pm	УРОКИ САДОВОДСТВА Случается, вроде и день дрянь, И глупо, с работы придя, В саду поливать рододендрон, Оживший в преддверье дождя, – Но так восхитительно розов, Так трепетен свежий бутон, Что сердце, не чуя прогнозов, Колотится: снова влюблен! В соседских глазах простофилей, Наверное, выглядишь ты, Но взор увлажняется лилий, Сияют зрачки резеды, – И ловишь, на резвом астурце Гарцуя с турнирным копьем, Улыбки и вздохи настурций При каждом аллюре своем. А там и газонокосилка Уже тарахтеть начала... Участвуй в ристалище пылко, Не прячь под забралом чела! Кропящий, прилежно стригущий, Пусть ныне твой труд не в чести, – Эдема нездешние кущи Нам должно воспроизвести! Художник, не жди поощрений, Не бойся плеснуть через край, Пристрастно, как ветви сирени, Творенья свои поощряй! (3 Comments |Comment on this)
Monday, July 23rd, 2007
5:31 pm	БОСТОНСКОЕ ЧАЕПИТИЕ Океан, через край Перехлестывай, пенься, Коли пошлиной чай Обложили в три пенса! Растаможен товар, Залежавшийся в трюме, И, лишенное чар, Бытие все угрюмей. Пусть любые сорта Нам теперь по карману – Роковая черта Размывается спьяну; И стоишь на корме, Под гудение тросов: Сочинял буриме, А назвался – философ... Хоть последние вскрой С той заваркою пачки, Все ж болезнью морской Ты обязан не качке: От повторов тошнит, От рефренов постылых, И волною не смыт, И отчалить не в силах. Да и судно, увы, Не поставишь на стапель, Лишь кусман пахлавы, Коньяку двадцать капель – Вот и весь палимпсест С его тестом слоистым; А жевать надоест – Обращайся к славистам. Тем не менее глянь По возможности шире: Сколь отчетлива грань Меж присутствием в мире – И посмертным житьем В голографии литер; Иллюзорным ломтем Не накормишь, кондитер! Но и с бостонским ты Не в ладах чаепитьем, Суррогатом мечты До конца не насытим Свой мятущийся дух – Просто так, для затравки, Посылающий вслух Бакалейные лавки. Оттого и бредешь Эспланадою мимо Тех барашков, что сплошь В кабале у Гольфстрима, Мимо пирсов цепных, Дебаркадеров вялых, Рыбачка, что затих, Как рисунок на скалах; И, уже миновав Ресторанчики, склады, Серфингистов, чей нрав Укротят лишь наяды, Миновав шапито, Двух старух полунищих – Вспоминаешь про то: На веранде, в Мытищах... (11 Comments |Comment on this)